На пиру по случаю шестидесятилетия
Была одна группа людей — по большей части это великие ученые и мастера каллиграфии и живописи нынешней эпохи. Они кичились своей принадлежности к чистым течениям, гордо заявляя, что не вмешиваются в политику, однако за пределами политической арены они с помощью собственного авторитета сплотили вокруг себя немалую силу, так или иначе влияя на курс государственных дел и оказывая глубокое воздействие на умы ученых мужей. В итоге таких людей стали называть литературной кликой.
Каллиграф Сюй Юй был одним из лидеров литературной клики.
В день отъезда посланника государства Сюйндань Сюй Юю исполнялось шестьдесят лет. Утром Сюань Чэ присутствовал на церемонии проводов посланника, а во второй половине дня отправился на банкет.
На юбилей в поместье Сюй пригласили не так много людей: в основном это были знаменитости из литературной клики и его собственные любимые ученики, зато подарков несли немало. Когда Сюань Чэ и Шань Цзыло прибыли к особняку Сюй, перед воротами уже царило оживление, напоминавшее сплошной поток повозок и коней. По сравнению с гостями, тащившими огромные узлы и тюки с подарками, Сюань Чэ, державший в руке лишь парчовую шкатулку, выглядел весьма скромно.
— Учитель!
Шань Цзыло шагнул вперед и отвесил глубокий поклон, а Сюань Чэ последовал за ним, отвесив почтительный полупоклон.
Сюй Юй был щуплым невысоким старичком с жидкими седыми усиками. Увидев Шань Цзыло, он тут же улыбнулся так широко, что его усики забавно задергались.
— О, Цзыло, ты пришел! Ха-ха, раз пришел — и славно. Давно не виделись, наставник по тебе очень соскучился.
Шань Цзыло представил спутника:
— Учитель, это мой ученик Сюань Чэ, он же Его Высочество Наследный Принц.
Сюань Чэ снова поклонился:
— Младший ученик приветствует господина Сюя.
В узких глазах Сюй Юя мелькнул острый блеск, и он неторопливо произнес:
— Визит Его Высочества Наследного Принца озаряет мой скромный дом небывалым сиянием.
Сюань Чэ пропустил мимо ушей скрытую шпильку в словах Сюй Юя и лишь сказал:
— Господин может называть меня просто Чэ.
С этими словами он преподнес парчовую шкатулку и добавил:
— До меня дошли слухи, что господин Сюй страсть как интересуется каменными надписями времен императора Цинь, поэтому я раздобыл для вас сборник эстампов с тех стел и преподнес его в качестве подарка на день рождения. Прошу вас, милостивый господин, снисходительно принять этот скромный дар.
Сюй Юй с сомнением на лице принял шкатулку и открыл ее: на мягком шелке лежал аккуратно свернутый бумажный свиток. Сюй Юй развернул его и от неожиданности замер:
— Надписи на горе Ишань!
Толпа ахнула от изумления, и десятки пар глаз в главном зале устремились на свиток в руках Сюй Юя.
Надписи на горе Ишань, также известные как стела циньского малой печати с горы Ишань, были начертаны Ли Сы во времена императора Цинь почерком малой печати. Изначально стела стояла у ворот горы Ишань, но поскольку малая печать авторства Ли Сы прославилась на весь мир, литераторы, поэты, сановники и знатные господа непрерывным потоком стекались туда за эстампами, из-за чего местные чиновники и простой народ вечно выбивались из сил, встречая и провождая гостей. Позднее император-основатель южной династии приказал уничтожить стелу, и с тех пор снимать с нее копии стало невозможно.
До наших дней дошло всего три полных эстампа с надписей горы Ишань, созданных до их уничтожения, причем два из них хранились в императорской сокровищнице Дамяо, и ценность их была неисчислимой.
Разве можно было назвать этот жест Сюань Чэ скромным подарком!
Подарок оказался слишком дорогим, а положение Сюань Чэ — чересчур щекотливым. Сюй Юй не знал, то ли принимать его, то ли отказываться, но сердце отчаянно зудело взять вещь. К счастью, Шань Цзыло вовремя вмешался:
— Господин, берите смело, это всего лишь знак внимания от ученика.
Слово «ученик» Шань Цзыло выделил особой интонацией.
Сюй Юй все еще сомневался. Тогда Сюань Чэ с улыбкой произнес:
— Если старший считает этот дар слишком ценным, можете в другой день пожаловать и мне в ответ собственную рукопись. Сто лет спустя ее ценность ни в чем не уступит данному эстампу, и в нашей императорской коллекции станет на одно сокровище больше.
Услышав это, Сюй Юй рассмеялся, подумав, что парень прав. Будучи человеком нрава свободного и прямого, он без лишних стеснений с улыбкой принял эстамп, а глядя на Сюань Чэ, проникся к нему еще большей симпатией.
Главный зал внезапно погрузился в тишину. Сюань Чэ оглянулся и неожиданно увидел изящно шествующего Янь Цзиньфэя.
Цзинь Фэй сменил одежду на зеленецкую, на его губах играла легкая улыбка. Лишенный былой напористой соблазнительности, он теперь напоминал настоящую драгоценную яшму — сдержанный в своем сиянии, утонченный и выдающийся. Он ступал неспешно, заставляя окружающих неотрывно следить за каждым его шагом.
Цзинь Фэй шел вперед, улыбаясь и приветствуя знакомых кивками, но на Наследного принца даже не взглянул. Подойдя прямо к Сюй Юю, он отвесил глубокий поклон и произнес:
— Моему господину нездоровится, он не смог лично прибыть на празднество, поэтому специально прислал меня засвидетельствовать почтение. Прошу господина Сюя проявить снисхождение.
— Ничего страшного, ничего страшного, — поглаживая бороду, с улыбкой отозвался Сюй Юй, в чьих глазах мелькнуло беспокойство. — Как здоровье твоего господина?
— Мой господин...
Цзинь Фэй не стал договаривать, лишь изобразил на лице легкую тень скорби и беспомощности. Все присутствующие невольно вздохнули: надо же, столь талантливый молодой господин, а страдает неизвестно от какого недуга и судьба к нему так неблагосклонна. После этого никто больше не решался расспрашивать о новостях таинственного Инь-гуньцзы.
Сюй Юй давным-давно мечтал узнать, что за одаренный и утонченный человек способен выводить столь прекрасные иероглифы. Хотя они с этим Инь-гуньцзы уже давно состояли в духовной связи и регулярно переписывались, увидеться им так и не довелось. Получив в этот раз личное приглашение, он надеялся наконец познакомиться с мастером, но услышав столь горестные вести, невольно испытал угрызения совести.
Сюй Юй вздохнул:
— Какая жалость, какая жалость... Старик был слишком бестактен...
Янь Цзиньфэй тут же произнес:
— Господину Сюю незачем винить себя. Ничего страшного не произошло, мой господин с детства привык к такому и давно смирился. Просто Цзинь Фэю больно смотреть, как хозяину трудно даются повседневные выходы из дома.
Слова Цзинь Фэя прозвучали двусмысленно, заставляя людей додумывать все самое худшее.
Сюй Юй кивнул:
— Верно, верно, широта души твоего господина недоступна пониманию обычных людей, это я проявил излишнюю мирскую суетность.
Цзинь Фэй слабо улыбнулся и обеими руками преподнес свиток с каллиграфией:
— Господин велел передать: господин Сюй высок духом и чист помыслами, так что обычные изделия из золота, яшмы и камня способны лишь осквернить его взор, а передать по наследству какое-то великое сокровище господин не в силах. Ему не оставалось ничего иного, как собственной рукой написать картину, чтобы выразить свои чувства. Прошу господина ни в коем случае не корить его за прижимистость.
Сюй Юй громко рассмеялся:
— Ну что вы! Работы вашего господина нынче ценятся на вес золота!
С этими словами он развернул свиток. Перед взором предстали ветви бамбука, стойко противостоящие ветру; мастерские маскировки и точная техника оживляли картину, а исходивший от нее дух гордого одиночества и утонченной прелести так и лился со свитка — поистине редкое произведение. А затем он прочел надпись на картине:
Сквозь легкую дымку старой туши,
Явился лишь лик благородного мужа.
Не нужно известь о том, что всё мирно,
Видали мы ветр и устои неширмо.
Стихотворение, написанное размашистым диким скорописью, дышало естественностью и свободой, было исполнено неукротимой легкости и внутреннего стержня. Оно точно отражало настроение стиха и словно бы воплощало саму личность Сюй Юя.
— Прекрасные иероглифы!
— Это стихотворение точь-в-точь про господина Сюя!
Окружающие дружно захлопали в ладоши, осыпая хозяина похвалами. Сюй Юй сиял от восторга, теребя бороду и приговаривая:
— Ваш господин вложил душу!
Цзинь Фэй сказал:
— Раз господину нравится, значит, Цзинь Фэй выполнил свою миссию не зря. Но у меня полно мирских забот, так что я вынужден откланяться. Прошу господина простить.
— О, Цзинь Фэю не к чему эти церемонии, — сказал Сюй Юй. — Ступай, ступай, и передай от старика наилучшие пожелания твоему господину.
— Цзинь Фэй обязательно передаст.
Цзинь Фэй отдал приветственный жест и направился к выходу. Проходя мимо Сюань Чэ, он неожиданно остановился, стер с лица улыбку и холодно бросил:
— Его Высочество Наследный Принц.
Сюань Чэ слегка кивнул в знак того, что принял приветствие.
Цзинь Фэй холодно произнес:
— Ваше Высочество, накануне Цзинь Фэй во многом был неправ, и я смею надеяться, что Его Высочество проявит великодушие и не станет держать зла.
— Пустяки, — ответил Сюань Чэ столь же бесстрастным тоном.
Цзинь Фэй продолжил:
— Вернувшись в тот день домой, мой господин отчитал ничтожного слугу за то, что тот посмел пойти на поводу у собственных мелких чувств и дерзнуть за усы тигра — Наследного принца. Я подумал и решил, что и впрямь доставил хозяину лишних хлопот, поступив крайне неподобающе. Эти дни мое сердце терзалось страхом, и сегодня я специально пришел с повинной перед Наследным принцем.
— Пустяки, — вновь повторил те же слова Сюань Чэ.
Их взгляды скрестились в воздухе. Что бы они ни говорили вслух, глаза скрыть было невозможно: любой дурак понял бы, что атмосфера между ними накалена до предела. Вспомнив недавние слухи, люди лишь укрепились в мысли, что Наследный принц и верный помощник Инь-гуньцзы находятся в открытой вражде.
Наблюдая за ними, Сюй Юй заметил, что персиковые глаза Цзинь Фэя подернулись серой пеленой обиды, отчего его красота только померкла, в то время как Наследный принц, хоть и казался холодным, держался безмятежно, а взгляд его был открытым и бесстрашным. Что бы между ними ни произошло и кто бы ни был прав, на уровне душевного склада Цзинь Фэй сильно проигрывал.
А этот Наследный принц и впрямь непрост... — подумал про себя Сюй Юй.
Банкеты знати напоминали театральные представления: особняк Сюй превратился в огромную сцену, где одна пьеса сменяла другую.
Едва Цзинь Фэй удалился, как снаружи доложили о прибытии князя Аня и Первого принца.
Князь Ань прислал лишь дары, а принесший их слуга зашел поклониться и тут же поспешно ретировался. Видимо, князь Ань прекрасно понимал, что сколько ни старайся угождать литературной клике, толку не будет, поэтому решил отделаться простой видимостью приличий.
Сюань Во явился со всем возможным великолепием. Заметив Сюань Чэ, он лишь с улыбкой кивнул. Подойдя поклониться Сюй Юю, он велел подать нефритовое деревце бамбука в горшке. Чуть крупнее человеческой ладони бамбук был вырезан из черной яшмы, весь пронизан струящимся внутренним светом, тончайшая резьба передавала малейшие прожилки. Почва под бамбуком была выполнена из желтой яшмы, а сам горшок — из красной, представляя собой поистине редкое сокровище. Однако этот подарок уступал эстампам в ценности, а живописи — в изяществе. К тому же, хотя Сюй Юй и любил бамбук, он вовсе не жаловал подобные изделия из золота и драгоценных камней, так что подарок Сюань Во пришелся хозяину явно не по душе.
Стоило Сюань Во продемонстрировать свой дар, как вокруг зашептались. Он ведь специально пришел умаслить Сюй Юя, но никак не ожидал, что тщательно подготовленный подарок окажется столь посредственным. Он скрежетал зубами от злости, обвиняя Сюань Чэ в том, что тот перетянул всё внимание на себя, и тая обиду на Сюань Муюй за предвзятость — надо же было отдать оставшуюся имперскую редкость именно Сюань Чэ для подарка! При этом он совершенно забывал, что Сюань Муюй не то чтобы отказывал ему — просто у самого Сюань Во и в мыслях не было сделать такой жест.
Впрочем, когда человек гневается, здравый смысл ему не помощник.
Сюань Во заявился без приглашения и по плану собирался лишь вручить подарок, обозначить свое присутствие и удалиться, но едва он дошел до дверей зала, как туда же пожаловал посланник государства Чэн.
Гу Лун столкнулся нос к носу с уходящим Сюань Во; оба обменялись сдержанными кивками и разошлись. Войдя в главный зал, Гу Лун тоже заметил Сюань Чэ. В его глазах мелькнул огонек, после чего он с улыбкой сложил руки в приветствии. Сюань Чэ, разумеется, ответил ему доброжелательным кивком.
На этот раз Гу Лун обошелся без Цзян Ляня — он прекрасно понимал, что таскать за собой фаворита на подобные мероприятия чревато неприятностями. Гу Лун преподнес в дар рукопись прославленного мастера Чжан Чжи, но к его удивлению, Сюй Юй даже не развернул свиток и наотрез отказался его принять, заявив с суровым лицом:
— Я нахожусь на землях Мяо, и мне негоже принимать подарки от чужеземных сановников.
Услышав это, Сюань Чэ тихо спросил стоявшего рядом Шань Цзыло:
— Господин Сюй всегда отличался такой принципиальностью?
Шань Цзыло бросил на него загадочный взгляд:
— А ты как думал?
Поняв, о чем думает Шань Цзыло, Сюань Чэ легко покачал головой:
— Излишняя прямота порой приносит лишь вред.
Тогда Гу Лун произнес:
— Сегодня я уже отбываю на родину и принес лишь одну картину в знак искреннего уважения. Прошу вас, господин, не отказывайтесь.
Сюй Юй ответил:
— Генерал Гу — первый военачальник и высший сановник государства Чэн, занимающий важнейший пост на службе. Принимать личные дары от столь высокого лица для меня неприемлемо.
— Это... — на лице Гу Луна отразилось затруднение.
В этот момент Сюань Чэ поднялся с места и произнес:
— Господин Сюй, позвольте младшему сказать слово?
Сюй Юй взглянул на него, не до конца понимая, к чему клонит этот юноша, и с сомнением кивнул.
Сюань Чэ слегка улыбнулся и произнес:
— Бодхи изначально не имеет дерева, а светлое зеркало — подставки. Изначально не существует ни единой вещи, где же пыль может осесть?
Зал замер, по рядам прокатился гул изумленных голосов.
Гу Лун с удивлением и непониманием посмотрел на Сюань Чэ, в то время как Сюй Юй погрузился в глубокие раздумья. К тому времени буддизм уже проник в Центральные равнины, но Гу Лун, будучи военным мужем, хоть и разбирался в литературе, вряд ли мог постичь сокрытый в стихе дзэнский смысл. Сюй Юй же слыл выдающимся каллиграфом и знатоком самых разных учений, и пусть он не предавался буддизму всецело, но разбирался в нем превосходно. Услышав эти четыре строчки из уст Сюань Чэ, он мгновенно прозрел, и на душе у него словно прояснело.
Бросив взгляд на Сюань Чэ, Сюй Юй сложил руки в приветствии перед Гу Луном:
— Старик проявил излишнее упорство. Искренние помыслы генерала Гу я принимаю здесь и сейчас, а картину забираю. Впредь буду ежедневно вывешивать ее перед главным входом, чтобы она неизменно напоминала мне о том, что половина наших земель все еще томится во власти Дамяо!
Эти слова прозвучали с такой чеканной силой и весомостью, что Гу Лун остолбенел, а на душе у него заскребли кошки — словно смешались все пять вкусов разом, породив невыразимо сложную гамму чувств.
Много лет спустя, когда время безжалостно сотрет множество деталей, оставив лишь сияющие образы, этот диалог Наследного принца Чэ и Сюй Юя по-прежнему будут слагать в легенды литераторы. То, что запомнят люди — это мудрость юноши и несгибаемый стержневой характер старого мастера.
— Хозяин, откуда вы знали, что господин Сюй отреагирует именно так?
— Ох, твой хозяин вовсе не небожитель, откуда ж мне знать наверняка. Но если бы он не отреагировал подобным образом, мне бы в дальнейшем и впрямь не стоило с ним сближаться. Стальной хребет — это неплохо, однако, знаешь ли, лишь способный согнуться бамбук не ломается от бури.
Примечание 1: Надписи на горе Ишань — древняя циньская стела с надписями малой печатью, установленная у ворот горы Ишань. В «Записках о виденном и услышанном Фэн Яня» эпохи Тан сказано: стела была сброшена императором Тау-ди из Северной Вэй во время его восхождения на гору Ишань. Однако благодаря великой славе малой печати Ли Сы, даже поваленная стела привлекала бесконечные потоки литераторов, поэтов и сановников, желавших снять с нее копии. Местные чиновники и простой народ, устав от бесконечных хлопот по приему гостей, однажды сложили груду хвороста у подножия стелы и сожгли ее, после чего снятие копий стало невозможным. В эпоху Тан люди, сокрушаясь об уничтожении циньской стелы, перенесли дошедшие до них эстампы на доски из древесины унаби для дальнейшей резьбы. Именно поэтому в «Песне о восьмеричной малой печати Ли Чао» Ду Фу есть строчка: Стела горы Ишань уничтожена диким пламенем, а перепечатки на унаби потеряли истинный облик. Так что дошедшие до нас надписи на горе Ишань давно утратили изначальный древний дух.
Примечание 2: Сквозь легкую дымку старой туши, явился лишь лик благородного мужа. Не нужно известь о том, что всё мирно, видали мы ветр и устои неширмо. — Стихотворение Цэн Баньцяо династии Цин, написанное поверх его картины «Бамбук и камень».
http://bllate.org/book/25277/3014661
Готово:
