Новорождение
В роскошном дворце суетливо сновали слуги, а из ало-золотых пологов доносились непрекращающиеся стоны женщины.
— Госпожа, тужьтесь! Еще немного, совсем чуть-чуть, он уже почти появился!
Пожилая служанка крепко сжимала руку женщины на постели, в тревоге подгоняя ее.
— Вла… Владыка… — простонала женщина, произнося это высочайшее имя.
Однако женщина у кровати слегка замерла, но тут же поспешно произнесла: — Госпожа, прошу, напрягитесь! Ребенок сейчас появится!
Неизвестно, что чувствовали другие матери во время родов, но Цзинь Юнь чувствовала лишь невыносимую боль. Этот ребенок никак не хотел выходить из ее чрева, и к еще не рожденной плоти у нее внезапно примешалось немало отвращения и муки. Это был ребенок того мужчины, связанный с ним общей кровью.
Цзинь Юнь горько усмехнулась сквозь боль: ради чего вообще все эти мучения? Ради мужчины, который ее растоптал?
Она инстинктивно потужилась нижней частью тела, но Цзинь Юнь почувствовала, что ее сознание начинает затуманиваться. В мгновение ока душа словно вернулась в тот раскачивающийся от горных цветов полдень несколько лет назад: под золотым солнцем желтоодетая женщина и бледно-лиловый юноша смотрят друг на друга…
— Ой! Принц! Это принц!
Под радостный крик повитухи наконец родился четвертый принц Дамяо, но вслед за его появлением раздался другой — скорбный и заунывный вопль: — Госпожа! Госпожа! Держитесь же, госпожа!
Снаружи донесся громкий возглас: — Владыка!
Дверь отворилась, и облаченный в черные парадные одежды мужчина размеренным шагом подошел к окну. Он окинул взглядом жалкую, обессиленную женщину на постели, затем глянул на младенца в руках придворной служанки и произнес: — Четвертый принц?
Служанка, качая младенца, не забыла отдать почести: — Отвечая Владыке, поистине четвертый принц.
Владыка небрежно принял младенца. Новорожденный мало чем отличался от других только что появившихся на свет детей: розовая кожа слегка сморщена, глаза закрыты, а бровей будто и вовсе нет, но при этом создавалось впечатление, что его брови сошлись на переносице.
Владыка постоял в задумчивости с минуту и бросил: — Этот ребенок… почему такой тихий? Почему не плачет?
Служанка поспешно ответила: — Отвечая Владыке, Его Высочество принц уже плакал, очень громко, наверное, теперь просто устал.
Владыка издал неопределенный звук и ткнул младенца пальцем в щеку. На его лице не отразилось особых эмоций — невозможно было понять, испытывает ли он нежность или что-то еще. Окружающие чувствовали себя как на иголках: если этот ребенок с самого рождения не заслужил любви, какими же будут его дни в будущем…
То ли оттого, что Владыка сделал ему больно, малыш внезапно распахнул глаза. Темные, словно бусины, зрачки уставились прямо на человека перед ним, казалось, выражая его недовольство.
Владыка замер, а затем на его губах промелькнула легкая улыбка, и он тихо произнес: — Что за глаза… — С этими словами он вдруг поднял ребенка над головой и сделал круг. Окружающие в ужасе опустились на колени, а та служанка, что ранее держала госпожу за руку, забыв обо всем, закричала: — Владыка! Высочество еще слишком мал, нельзя, нельзя так…
Все мысленно прощались с дерзкой служанкой, но Владыка, казалось, ничуть не рассердился. Услышав слова женщины, он действительно опустил руки к груди и снова посмотрел на ребенка: хотя переносица малыша снова нахмурилась, в его темных глазах не было и следа страха. Владыка произнес: — Этот ребенок забавен… Мне нравится!
Лежащая на постели и тяжело дышащая Цзинь Юнь сквозь пелену забытья услышала эти слова и невольно горько улыбнулась. Слабый голос сорвался с ее губ: — Владыка… Имя… Имя…
Владыка поднял взгляд на свою наложницу. По обычаям Дамяо настоящее имя дают лишь после того, как ребенку исполнится месяц. Цзинь-фэй переступила черту, но она все равно упорствовала, из последних сил шепча: — Владыка, мо… можно мне услышать… услышать ег… его… имя…
Владыка опустил глаза, размышляя мгновение, а затем произвел: — Че, Сюань Чэ. — Мужчина бросил взгляд на наложницу и добавил: — С сегодняшнего дня он — наследный принц моего Дамяо!
Уголки губ Цзинь Юнь приподнялись, и под плач суетившейся рядом служанки она медленно закрыла глаза.
В сто семьдесят третьем году Воды Шуй Цзинь-фэй из рода Линь родила принца Че и скончалась.
Тот факт, что Сюань Чэ объявили наследным принцем едва ли не с пеленок, потряс многих. Сюань Муюй, чья личная жизнь была более чем распутна — то бишь нынешний Сын Неба, отец маленького Сюань Чэ — к Цзинь-фэй питал лишь мимолетную благосклонность. Кто мог подумать, что он внезапно возведет в ранг наследника сына от нелюбимой наложницы? Стоит вспомнить, что даже первенец не удостаивался его милости в течение пяти лет, хотя его матерью была самая горячо любимая императрица Сюань Муюй — пусть покойная императрица Жун Юй и скончалась уже пять лет назад.
Маленький Сюань Чэ тихо-мирно спал на кровати, его пухлое личико выглядело невероятно мило.
Сюань Муюй сидел у изголовья и, совершенно не заботясь о том, спит Сюань Чэ или нет, увлеченно тыкал его в пухлую щечку, приговаривая: — А Че-эр умеет играть в го?
Как только эти слова слетели с его губ, по спинам всех служанок покатился холодный пот.
Во сне маленький Сюань Чэ слегка нахмурил брови, словно выражая крайнее недовольство, повернулся набок и ответил Сюань Муюю своей детской попкой.
Сюань Муюй неожиданно весело рассмеялся, подхватил маленького Сюань Чэ на руки и произнес: — Ну хорошо, с сегодняшнего дня Я буду учить тебя играть в го!Маленький Сюань Чэ, который как раз дремал с закрытыми глазами, услышав эти слова, тут же распахнул их и бросил на Сюань Муюй сердитый взгляд, высунув из пелёнок крошечную ручонку.
Хлёсь!
Маленький Сюань Чэ отвесил Сюань Муюй пощёчину, вот только в его мягком телышке совсем не было сил, и этот удар вышел таким нежным, будто ласка.
Сюань Муюй, очевидно, истолковал эту пощёчину совсем иначе и обрадовался ещё сильнее: совершенно не заботясь о том, насколько хрупким было тело младенца, он крепко прижал его к груди, затем высоко поднял вверх и с улыбкой произнёс:
— Че-эр любит своего императора-отца?
Маленький Сюань Чэ закатил глаза с неопределенным выражением и больше не стал обращать внимания на этого безумца.Спершу Сюань Муюй думал, что это лишь минутная прихоть, шутка, но он никак не ожидал, что в Восточном Дворец действительно появится новенький шахматный набор. Теперь каждое утро он спозаранку поднимал с постели еще сонного маленького Сюань Чэ и принимался обучать его шахматному искусству.
Сюань Муюй усаживал маленького Че-эр к себе на колени, брал между пальцами черную или белую фишку и опускал ее на доску, поясняя:
— Это Тяньюань…
Сюань Муюй наговорил очень много, а в конце спросил:
— Понял?
Опустив голову, Сюань Муюй заглянул внутрь и увидел, что маленький Че-эр уже крепко спал.Неизвестно, все ли младенцы таковы, но спящий маленький Сюань Чэ надул свои розоватые губки, а его кожа уже избавилась от красноты и морщинок, став белой и нежной. Теперь он выглядел совсем как аппетитный паровой пирожок. Сюань Муюй забросил шахматы и снова принялся тискать лицо маленького Сюань Чэ, попутно с чувством изрекая:
— Че-эр такой милый…
Маленький Сюань Чэ проснулся от такого обращения. Помнив прошлый опыт, когда хлопок одной ладонью оказался невозможен, на сей раз он не стал тратить силы впустую, а вместо этого повернулся в объятиях Сюань Муюй, всем своим видом показывая: веди себя тихо и прекращай дурковать!
Правда, судя по всему, в направлении поворота маленький Сюань Чэ ошибся: после разворота он лицом к лицу оказался перед Сюань Муюй. Эта крошечная оплошность прямо-таки спровоцировала приступ нарциссизма у Сюань Муюй. Он снова поднял маленького Сюань Чэ и радостно произвел:
— Че-эр и впрямь любит своего императорского отца!
Маленькому Сюань Чэ было лень возиться с этим безумцем, и он закрыл глаза, чтобы восстановить силы.
Сюань Муюй носил маленького Сюань Чэ на руках, прогуливаясь повсюду по императорскому дворцу. Маленький Сюань Чэ лишь обнимал его за шею, припав к нему и притворяясь спящим — великолепие и красота дворцовых пейзажей, похоже, не вызывали у него особого интереса.
Сюань Муюй очень любил таскать маленького Сюань Чэ с собой повсюду. Почему же? Да потому, что только в такие моменты маленький Сюань Чэ крепко цеплялся или обнимал Сюань Муюй. Ощущение того, как его пухлые ручки и пухленькое личико прижимаются к нему, заставляло даже Сюань Муюй, от природы равнодушного к детям, горько сожалеть о том, сколько всего он упустил прежде.Впрочем, кажется, раньше он держал на руках и старшего брата Че-эра, но тот не был таким интересным, думал Сюань Муюй, находя, что Че-эр действительно отличается от других — этот взгляд, это сопротивление были так похожи на неё…
Но какова же была истинная причина того, что Сюань Чэ обнимал Сюань Муюй?
Кости младенцев очень мягкие, к тому же координация нервной системы еще не до конца развита, и стоит им лишиться опоры, как они теряют способность к самостоятельным движениям. Поэтому правильное ношение младенцев — это очень глубокая наука, и малейшая оплошность может привести к пожилочной инвалидности ребёнка.
Но Сюань Муюй был императором, откуда ему было знать, как воспитывать детей? Он всегда держал маленького Сюань Чэ так, как ему самому нравилось, а придворные слуги не смели указывать императору на его ошибки. В итоге, чтобы не получить инвалидность из-за невежества Сюань Муюй, маленький Сюань Чэ был вынужден крепко вцепляться в его одежды, а если высота позволяла, то он и вовсе предпочитал обнимать Сюань Муюй за шею — ведь одежда в этом мире была поистине такой просторной, что это совсем не внушало чувства безопасности.
Такое инстинктивное поведение маленького Сюань Чэ заставляло Сюань Муюй думать, что ребёнок очень сильно привязан к нему. Хотя он и не понимал, почему тот льнет к нему только во время прогулок на руках — может быть, Че-эру нравится гулять? Во всяком случае, Сюань Муюй всегда находил оправдание поступкам маленького Сюань Чэ.
Прогуливаясь, Сюань Муюй внезапно спросил:
— Все ли дети такие сони?
Кормилица Наследного принца тутё Цюн улыбнулась и ответила:
— Где там! Обычно мальчишки с малых лет очень озорные и любят везде ползать, еще даже не научившись ходить. Просто Его Высочество Наследный Принц кажется особенно тихим.
— Вот как? — словно сам с собой произнес Сюань Муюй, а в душе подумал: наверное, всё дело в ней? В его присутствии она была точно такой же тихой…
Заметив, что император замолчал, тутё Цюн испугалась, решив, что сболтнула лишнего и что императору может не понравиться тихий нрав наследника, и поспешно добавила:
— Наследный принц — самый послушный ребёнок из всех, что видела эта рабыня. Он с самого детства не плачет и не капризничает, а когда хочет пить или есть, уже умеет подать голос, очень разумный.
Сюань Муюй бросил взгляд на всё еще спавшего маленького Сюань Чэ, спустя мгновение рассмеялся, крепко чмокнул его в щёку и произвел:
— Че-эр такой маленький, а уже такой смышлёный!
Маленький Сюань Чэ тут же открыл глаза и гневно уставился на Сюань Муюй, но Сюань Муюй, судя по всему, проигнорировал этот взгляд и принялся покусывать пальчики малыша.
Бедный маленький Сюань Чэ, вот так его и тискали.
В бесконечной войне маленького Сюань Чэ за защиту собственной непорочности подошло время церемонии первого выбора судьбы — чжучжоу.Драгоценные мечи, «Шицзин», буддийские сутры, счёты, сладости, шахматные доски, золотые и серебряные украшения и даже нефритовая печать — самые разные вещи были разложены по всему полу, окружая маленького Сюань Чэ в самом центре. Император вместе с наложницами и множеством сановников хищно и с любопытным интересом разглядывали этого ребёнка, желая узнать, какой же выбор в конце концов сделает маленький наследный принц.
Маленький Сюань Чэ обвёл взглядом всё вокруг. Буддийские сутры, счёты, сладости, шахматные доски, гуцинь, золотые и серебряные украшения выбирать было явно нельзя, иначе окружающие сочтут, что у него нет никаких амбиций. А те крошечные куклы и крошечное шёлковое одеяло, пожалуй, вообще не сулили ничего хорошего. Из оставшегося же: драгоценный меч символизировал военную мощь, «Шицзин» — гражданское управление, а что до нефритовой печати… неужто верховная власть?
Маленький Сюань Чэ не мог разгадать истинный смысл этой затеи императора. Если выбрать меч, не подумают ли люди, что он отважен, но лишён рассудительности? Если же выбрать «Шицзин», он опасался, что окружающие заклеймят его как доброго, но трусливого. Нефритовая печать совмещала в себе и гражданские, и военные добродетели, однако и амбиции за ней стояли весьма немалые.
Поразмыслив как следует, маленький Сюань Чэ наконец сделал шаг. Под всеобщими взглядами он направился прямо к нефритовой печати.
Неизвестно, что было на уме у остальных, но в периферии зрения маленький Сюань Чэ заметил промелькнувшую во взгляде Сюань Муюя эмоцию. Её невозможно было точно описать или назвать, но она явно не выражала одобрения.
В конце концов, он же император?
В мыслях маленького Сюань Чэ пронеслась эта догадка, и он прошёл мимо нефритовой печати, направшись прямо к ногам Сюань Муюя. Его ручонка медленно вытянулась и ухватилась за полу одежды Сюань Муюя.
В зале воцарилась абсолютная тишина. Все в изумлении смотрели на выбор маленького Сюань Чэ.
Что, что он выбрал? Своего собственного императора-отца?!
На мгновение на лице Сюань Муюя промелькнуло изумление. Подхватив маленького Сюань Чэ на руки, он с улыбкой спросил:
— Че-эр ведь любит отца-императора, верно?
Если бы ты сам не был против того, чтобы я выбрал нефритовую печать, и если бы вокруг неё не стоял ты один, стал бы я выбирать тебя?! — мысленно изливал негодование маленький Сюань Чэ, однако внешне не выказал ни единой эмоции. Лишь молча глядя на Сюань Муюя своими большими чёрно-белыми глазами, он словно бы выразил молчаливое согласие.
Счастливый Сюань Муюй чмокнул маленького Сюань Чэ в щёку и произнёс:
— Отец-император тоже любит Че-эра!
Маленький Сюань Чэ отвернулся, из-за чего поцелуй, предназначавшийся для щеки, пришёлся прямо в ухо. Громкий чмок едва не оглушил его.
Когда первое изумление рассеялось, со стороны сановников тут же хлынул поток льстивых речей. Если не обращать внимания на помрачневшее лицо маленького Сюань Чэ, это действительно выглядело как полная гармонии и радости картина императорского семейного единения.
Наследный принц с самого детства был необыкновенен: в обряде выбора судьбы он ухватился за самого благородного человека в Поднебесной.
Двухлетний Сюань Чэ стоял в саду и теребил несчастный цветочек. Он вовсе не горел желанием заниматься столь скучным делом, но загвоздка заключалась в том, что Сюань Муюй сидел в беседке неподалёку и смотрел на него с нежностью, в которой, как тот искренне верил, сквозила отцовская любовь. Впрочем, сам маленький Сюань Чэ неизменно полагал, что этот взгляд больше подобает ребёнку, который любуется своей любимой игрушкой, нежели отцу, смотрящему на родное дитя.
Как же хочется спать…
Маленький Сюань Чэ опустил голову, разглядывая самый обыкновенный белый цветок, и мысленно жаловался на капризы Сюань Муюя. Едва рассвело, как Сюань Муюй прибежал во Восточный Дворец, поднял его с постели и то принимался учить играть в шахматы, то заводил разговоры об искусстве чайной церемонии.
Сущий кошмар, где же это видано, чтобы двухлетний ребёнок умел играть в шахматы или разбирался в чае? И хорошо ещё, что отвратительный на вкус чай не вылетел у него изо рта фонтаном!
Местный чай вовсе не был похож на тот, что заваривают кипятком, отчего тот испускает чистый аромат. Здесь целый ком чайных листьев бросали в котёл, добавляя имбирь, зелёный лук, уксус и прочие пряности, а затем варили нечто вроде супа. Для здешних людей это, судя по всему, считалось изысканным деликатесом, но для маленького Сюань Чэ подобное казалось куда более мучительным, чем перебродивший кисло-острый суп.
Хотя особой страсти к чаю маленький Сюань Чэ не питал, столкнувшись с этим отваром, подозрительно напоминающим кисло-острый суп, он вдруг до слёз затосковал по прошлой жизни.
Брат… Как он там сейчас? Невестка наверняка позаботится о нём? В этом мире прошло уже два года, а что насчёт того? Узнал ли брат о его смерти? Время ведь способно залечить некоторые раны…
Маленького Сюань Чэ неожиданно охъяла грусть: больше всего на свете он переживал именно за брата.
— Че-эр, о чём ты думаешь?
Сюань Муюй неизвестно когда оказался рядом. Его крупная ладонь легла на щеку маленького Сюань Чэ, а в глазах на редкость отсутствовало выражение, с которым обычно смотрят на игрушку — их сменило искреннее участие.
Сюань Чэ бросил на Сюань Муюя мимолётный взгляд, ничего не ответил и снова уставился на цветок. Никаких сыновних чувств к этому мнимому отцу он не испытывал: заставить двадцатисемилетнего мужчину по ментальному возрасту признать отцом человека, который был на целых два года младше его самого, не представлялось возможным. К тому же у Янь Юя был собственный отец, пусть тот самый отец и превратился в чёрно-белую фотографию ещё двадцать пять лет назад.
Сюань Муюй снова спросил:
— Что такое? Ты заболел?
Сюань Чэ покачал головой.
— Почему ты не разговариваешь? — поинтересовался Сюань Муюй, и в его взгляде, казалось, промелькнула тень печали.
Неужели он переживает за меня? — подумал Сюань Чэ. Впрочем, оно и понятно: другие дети начинают говорить уже в годик, а он в свои два с половиной года до сих пор не произнёс ни звука. Видимо, терпение императора подходило к концу. Как-никак, он правитель, и при таком количестве детей ему вряд ли пристало зацикливаться на ком-то одном.
Поразмыслив немного, Сюань Чэ подал голос:
— Ваше императорское величество, со мной всё хорошо.
Сюань Чэ произнёс свои первые слова с момента появления в этом мире. Получилось несколько чутко и неестественно — всё-таки тело ещё не было ему до конца знакомо.
Сюань Муюй слегка прищурился, с ног до головы окинул маленького Сюань Чэ взглядом и произнёс:
— Че-эр наконец-то соизволил заговорить?
Сюань Чэ снова поднял глаза на Сюань Муюя, но на его утончённом личике не дрогнул ни один мускул. С одной стороны, это не давало возможности понять его истинные намерения, с другой же — создавало ощущение, что за этой маской кроется нечто большее.
Кончик пальца Сюань Муюя скользнул по брове и ресницам Сюань Чэ:
— Почему же Че-эр молчал всё это время?
Сюань Чэ поднял глаза, в его чистых чёрных зрачках не отражалось ни единой эмоции, и он равнодушно ответил:
— Просто не о чем было говорить.
— А когда отец-император обращался к тебе, ты тоже предпочитал не отвечать?
— Я запоминал то, что говорил отец-император, — ответил Сюань Чэ.
Сюань Муюй долго молчал. Настолько долго, что Сюань Чэ уже почти уверовал, будто его нынешняя жизнь вот-вот бесславно завершится в министерстве клановых дел. Однако Сюань Муюй вдруг рассмеялся, прижал Сюань Чэ к груди и произнёс:
— Ну же, Че-эр, поцелуй отца-императора, и тогда я прощаю тебе дерзость перед лицом монарха!
Лицо Сюань Чэ тут же помрачнело, и он с трудом выдавил из себя два слова:
— Не буду!
После того как Сюань Чэ заговорил, отношение Сюань Муюя изменилось — он стал больше походить на настоящего отца, а не на ребёнка, заигравшегося с любимой игрушкой.
Когда мальчику исполнилось три года, Сюань Муюй внезапно спросил:
— Гуцинь, шахматы, каллиграфия, живопись, стихи, песни и литература — чему именно Че-эр хочет обучиться? — но, не дожидаясь ответа, тут же добавил сам: — Что ж, тогда учись всему сразу!
Столкнувшись с подобным самоуправством Сюань Муюя, Сюань Чэ лишь слегка приподнял брови, не став возражать.
Больше всего на свете Сюань Муюй любил шахматы. Ещё семь лет назад он не знал себе равных в Поднебесной как игрок, однако учителем веянь-ци оказался никудышным. Из его уст то и дело сыпались профессиональные термины, понять которые было решительно невозможно, и Сюань Чэ приходилось раз за разом прерывать его вдохновенные речи, требуя чётких разъяснений.
Спустя месяц подобных уроков, если считать Сюань Чэ ребёнком, не имеющим абсолютно никаких базовых знаний, его прогресс шёл поистине семимильными шагами. Сюань Муюй пришёл в восторг и принялся обучать его игре на гуцине.
В прошлой жизни Сюань Чэ занимался музыкой. Хотя выдающимся талантом он не обладал, но, стоя на плечах гигантов и варясь в этом котле более двух десятков лет, добился определённых успехов. Быть может, потому что законы музыки везде едины, Сюань Чэ освоил цинь невероятно быстро, чем привлёмк неописуемый восторг Сюань Муюя.
Проучив его музыке ровно месяц, Сюань Муюй переключился на каллиграфию.
Бедный наш маленький Сюань Чэ! Трёхлетний ребёнок едва удерживал в руке кисть, не говоря уже о том, чтобы разбираться в иероглифах древней письменности, которые успели претерпеть изменения со времён его прошлой жизни. Выведенные им символы напоминали пляшущих головастиков, и этот месяц выдался куда менее впечатляющим, чем два предыдущих. Впрочем, сам Сюань Муюй нисколько не расстроился, а вот Сюань Чэ нахмурился: глядя на свои безобразные каракули, он разработал план ежедневных тренировок по написанию ста иероглифов.
Однако Сюань Муюй вовсе не собирался позволять ему погрязнуть в мире каллиграфии и вскоре заставил Сюань Чэ переключиться на другие науки.
Сюань Муюй походил на ребёнка, который не может дождаться момента, когда выставит напоказ свои любимые вещицы, чтобы все остальные тоже полюбили их. С удивлением Сюань Чэ обнаружил, что Сюань Муюй превосходно разбирался буквально во всём: в гуцине, шахматах, каллиграфии, живописи, поэзии, астрономии, географии, медицине, гаданиях и звездах. Не было такой науки, которой бы он не знал или в которой не преуспел, — поистине ослепительно умный человек!
Вот только Сюань Муюй не посещал утренние доклады и не занимался государственными делами. Каждый день он являлся во Восточный Дворец с раннего утра и возвращался в свои покои лишь глубокой ночью. Тело маленького Сюань Чэ всё-таки оставалось телом ребёнка, разве мог он выдержать подобный темп? От этого сумасшедшего графика у него кружилась голова, а сам он валился с ног от усталости.
Когда в один прекрасный день Сюань Муюй появился ещё до рассвета, Сюань Чэ наконец не выдержал, закатил глаза и спросил:
— Отец-император, неужели у вас каждый день так много свободного времени?
Сюань Муюй не уловил скрытого смысла, но по меньшей мере расслышал нотки недовольства в голосе мальчика и с улыбкой произнёс:
— Разве Че-эр не рад проводить с отцом-императором каждый день?
В эту минуту Сюань Муюй подумал о том, что это до боли напоминало её.
Сюань Чэ, разумеется, покачал головой:
— Не то чтобы не рад. Но, отец-император, вы будите меня каждый день до рассвета и позволяете лечь спать лишь тогда, когда луна поднимается над кронами деревьев. При таком распорядке у меня физически нет возможности набраться сил для учёбы.
Это была самая длинная и вместе с тем самая серьёзная речь, которую Сюань Чэ когда-либо произносил перед Сюань Муюем. Сюань Муюй остолбенел, а заметив залегавшие под глазами Сюань Чэ тёмные круги, наконец осознал, сколько хлопот доставил своими капризами.
Помолчав немного и опустив голову, Сюань Муюй бросил напоследок:
— Я понял.
Не успел Сюань Чэ поломать голову над тем, что именно понял Сюань Муюй, как спустя два дня прибыл императорский указ:
«…Принц Сюань Чэ с малых лет отличается умом… Дело государственной важности… В скором времени отправить его на обучение в Императорскую академию… Назначить Шань Цзыло его наставником… Повелеваю исполнить!»
Противный визгливый голос евнуха подверг барабанные перепонки Сюань Чэ суровому испытанию. Послушав этот полусонный бред, он наконец сообразил: этот негодяй Сюань Муюй попросту выставил его грызть гранит науки в Академию!
http://bllate.org/book/25277/3014650
Готово:
