Птицы гуаньгуань вовсе не спали — они посреди ночи усердно копали землю в поисках червяков.
В темноте не зажигали огней, лишь мягкий лунный свет падал на землю. Несколько сотен птиц гуаньгуань, похожих на горлиц, тихо клевали на своём клочке земли. Почва была настолько взрыхленной, что даже корни деревьев поблизости просматривались отчетливо, и от этой картины веяло невыразимой жутковатостью. Большинство гуаньгуань вели себя тихо, а те немногие, что подавали голос, издавали лишь привычные резкие звуки — сплошные односложные выкрики вроде «сюй», «тьфу», «пф» или «це».
Эта самка гуаньгуань и впрямь оказалась мутировавшей.
Наблюдая за их усердным трудом, Цан Юй вдруг задумчиво произнес:
— Чунь Гэ, стоя здесь, не чувствуешь ли ты, что небо стало выше на три чи?
— А? — Чунь Гэ подняла голову и ответила. — Разве Девять Небес не всегда были такой высоты? Или тамошние обитатели Небесного Дворца наконец-то задумали переезд? С чего ты взял, сегодняшняя луна ведь не выглядит круглее обычного.
Кто способен понять одиночество того, чью шутку никто не поддержал?
Цан Юй покачал головой и спокойно сказал:
— Ладно, ступай и поговори с главой клана гуаньгуань, я не пойду.
Поразмыслив немного, он также снял верёвку с клюва птицы гуаньгуань — они ведь шли на переговоры, а не на угрозу, являться туда связанным было бы слишком неучтиво.
Хотя то, как Чунь Гэ волокла ее, словно какую-то дикую курицу, уже само по себе выглядело достаточно неприглядно.
Чунь Гэ протянула «о», считая, что после потери души Цан Юй сильно изменился: иногда он казался более жизнерадостным и даже улыбался, а иногда — странно отстранялся от них. Впрочем, с тех пор, как появилась девчонка Жун Дань, он и вовсе выглядел так, будто лишился души, вечно витал в облаках; теперь же о Жун Дань он вспоминал куда реже, а мысли его неизменно вились вокруг благополучия Цинцю — эта его черта вернулась, и то было благом.
Неудивительно, что в мирских балладах всегда писали, будто потеря рассудка приводит к хорошему исходу: оказывается, в этом и правда был свой смысл.
Главой клана гуаньгуань являлась весьма упитанная птица, чей голос звучал донельзя мило, напоминая капризное урчание — пожалуй, это был какой-то демонический парнишка. Зрение Цан Юя ничем не сдерживалось, и, заметив, что их беседа набирает обороты, он огляделся по сторонам и заметил, как у дерева одна из гуаньгуань съежилась и словно растворилась в воздухе.
Вот только ночь стояла слишком темная, да и происходящее его не касалось, так что он не прида этому значения.
Отойдя подальше и отведя взгляд, Цан Юй стал смотреть, как Чунь Гэ ведет с этой птицей долгий диалог на языке зверей, а затем тащит обратно ту самую сквернословящую гуаньгуань.
— Без проблем?
— Без проблем, — невозмутимо ответила Чунь Гэ. — Говорят, эта птица гуаньгуань мастерски ругается, и во всем клане не сыщется пернатой, способной ее перебранить. К тому же она безумно прожорлива, а человеческий облик способна принять лишь наполовину, поэтому от нее давно хотели избавиться. Вот только никак не могли найти клан демонов, который согласился бы ее слопать. Раз уж Клан Лис забрал ее, то пусть она послужит лисам ночным перекусом в качестве безвозмездного дара.
Брошенная соплеменниками самка гуаньгуань по-прежнему держалась с видом человека, которому нипочем любые напасти, и высоко задирала голову.
Услышав это, Цан Юй проникся легкой жалостью и тихо спросил ее:
— Ты как?
— Раз ты меня не ешь, разве мне не прекрасно? — мрачно отозвалась самка гуаньгуань. — К тому же я еще восемьсот лет назад не желала оставаться с этой кучкой слабоумных сородичей! Целыми днями только и умеют, что орать да галдеть, никаких стремлений. Дерутся хуже меня, знают лишь с утра до ночи браниться направо и налево, да и ругань у них вся на один лад — даже как следует отчитать кого-то не могут, чтобы дух захватывало! Поделом им век прозябать с убогим умишком!
Чунь Гэ не удержалась от реплики:
— Внезапно я начинаю понимать их главу клана.
— Эм… — медленно произнес Цан Юй. — Если я тебя не съем, что ты намерена делать?
Птица гуаньгуань издала удивленное «о» и заявила:
— Так я, конечно же, пойду за тобой. Разве меня не отдали тебе? — Соображала она быстро и рассуждала так: раз уж та рыжая лиса сказала, что он питается фруктами, то раз уж этот лис вегетарианец, вряд ли он станет есть ее.
Цан Юй чуть снова не изрыгров кровавую струю.
Почему же гуаньгуань не смогли расправиться с сородичем и избавить мир от этой напасти?
Что бы ни думал Цан Юй, эта упрямая птица гуаньгуань наотрез отказалась сдаваться и словно приклеилась к нему. Чунь Гэ же испытывала отвращение к столь сквернословящей гуаньгуань, заявляя, что не желает есть нечто с подобным грязным языком, и потому перевела стрелки обратно на него. Цан Юй хотел было сослаться на то, что мужчине и женщине не положено прикасаться друг к другу при передаче предметов, но откуда ему было знать, что эта гуаньгуань заявит, будто ей вполне хватит ночлега на дереве. Поразмыслив над этим с минуту и не найдя иного выхода, он был вынужден заключить с этой птицей три соглашения: в будни вести себя по возможности сдержанно в словах и поступках, особенно в словах, и по возможности вообще не разевать клюв, если в том нет крайней нужды.
Самка гуаньгуань перевела взгляд с Чунь Гэ на Цан Юя и в критический момент жизни и смерти скрепя сердце согласилась.
Судя по ее виду, лишение дара речи казалось ей куда более мучительным, чем изгнание из родного стана.
Раз уж главы обоих кланов дали свое благословение, эта самка гуаньгуань успешно попала в домовую книгу Клана Лисиц Цинцю, будучи записанной на имя Цан Юя — по замыслу Чунь Гэ, в качестве служанки для него.
На обратном пути самка гуаньгуань вела себя гораздо тише и даже назвала им свое имя. Хотя ее птичья физиономия неизменно сохраняла мрачное выражение, имя ей подобрали противоположное — Цяньнян.
Событий этой ночью произошло немало и ненадолго. Старые раны Цан Юя еще не зажили, и оставленные некогда Птицей Чунмин ожоги то и дело давали о себе знать. Ему казалось, будто по всем его конечностям и костям струится раскаленная лава. Сильной боли не было, скорее ощущалась тяжелая усталость от перенапряжения мышц, поэтому сейчас он страстно желал лишь одного — вернуться на свое каменное ложе и как следует выспаться.
Чунь Гэ ушла еще на полпути, заявив, что намерена как следует проучить Чи Шуйшуй.
Цан Юй тащить Цяньнян не захотел, а та посчитала, что вполне способна передвигаться сама. Распустив крылья и перебирая двумя лапками, она вперевалочку побежала следом за Цан Юем.
— Где ты собираешься ночевать этой ночью? — спросил он, когда они уже подходили к дому.
Цяньнян жалобно протянула:
— Я бы поспала на дереве, да только у меня нет гнезда. Я заметила у тебя в доме кое-какие вещи, не отдашь ли их мне для постройки жилья?
— Что тебе нужно? — К материальным вещам Цан Юй относился равнодушно, тем более что в его хижине толком ничего и не было.
Цяньнян попросила немного земли из двора, два листа тонкой бумаги и побольше зелени. Все это были безделицы, не имеющие особой ценности, и Цан Юй кивнул. Убедившись, что ей нужны лишь эти мелочи, он без всяких угрызений совести захлопнул дверь и лег спать.
Сон выдался долгим. Лишь когда полуденное солнце стало припекать вовсю, Цан Юй кое-как проснулся. В комнате было светло, его лицо раскраснелось от жары, он протянул руку, чтобы заслониться от лучей, и, решив еще немного поваляться в постели, вдруг услышал доносившийся из-за двери шум и гам. Кто-то шумел так громко, что гул отчетливо пробивался сквозь стены.
Накинув верхнюю одежду, Цан Юй вышел наружу и распахнул дверь. Перед его взором предстала получеловек-полуптица, восседающая на ветке дерева с упитанным червяком в клюве. Вся земля в дворе оказалась перекошенной и взрытой, нетронутой осталась лишь уложенная посередине каменная дорожка.
В довершение всего на ее коленях красовалось целое блюдо с лишенными крыльев насекомыми и дождевыми червями. Судя по тарелке, она позаимствовала ее на кухне Цан Юя...
Не думай об этом!
Сохраняй хладнокровие!
Цан Юй, ты же мужчина! Возьми себя в руки!
— Великий старейшина!
Вынырнув из кошмара, полного насекомых, Цан Юй заметил, что Жун Дань с пиалой лекарства застыла у запертой двери. Хотя та птицеженщина была полностью поглощена поеданием червей, стоило Жун Дань попытаться сделать шаг ближе, как птица тут же без колебаний вытягивала лапу, преграждая ей путь.
Сопоставив факты, Цан Юй примерно догадался, кто перед ним, потер переносицу и с напускным спокойствием произнес:
— ...Пропусти ее.
Лишь тогда Цяньнян убрала преграду.
http://bllate.org/book/25260/3011342
Готово:
