Великий старейшина.
Жун Дань тихо позвала, похожая не на лисицу, а на молочного котенка.
Почему она не уходит?
Хотя Цан Юй очень хотел затеять грандиозное дело, он еще не знал, что Чунь Гэ уже насильно превратил диалог в монолог, и раздумывал, как бы ненавязчиво вызвать у Жун Дань чувство вины. Однако было очевидно, что сейчас вовсе не подходящий момент. К тому же он наполовину сменил амплуа и получил сценарий преданного второго мужского персонажа, так что некоторая неопытность в делах была неизбежна. Решить просто проигнорировать ее было бы ошибкой, поэтому ему пришлось собрать воедино все сто двадцать процентов терпения и снова приподняться, чтобы посмотреть на нее.
Раз уж он, пациент, так сильно себя пересиливает, то пусть героиня непременно помнит об этой сердечной привязанности. Лучше всего, чтобы ее стыд и совесть мгновенно вернулись на место, иначе, если тянуть еще какое-то время и дождаться, пока Чунь Гэ начнет называть ее бесстыдной, а она так и не сможет выкроить в себе ни капли раскаяния, возникнут проблемы.
Тогда это будет равносильно тому, что ее отругали впустую!
В оригинальном романе героиня вообще не видела ничего плохого в измене Богу Драконов. Хотя она и понимала, что это неправильно, в душе она никогда не считала себя и Великого старейшину супругами. Как можно прожить до стольких лет и даже обзавестись гаремом, не обладая толстой кожей, — иначе как бы удалось избежать пересудов этого мира? Поэтому тогда Жун Дань не испытывала ни волнения в сердце, ни страха, и даже отчитала Чунь Гэ на словах: о раскаянии не было и речи, неловкости — тоже ни грамма.
Я и забыл.
Вид у Цан Юя был неважный. Как бы бодро ни урчала жизнь в его сердце, это тело все же было тяжело ранено Птицей Чунмин, так что на лице неизбежно проступила некоторая бледность и изможденность. Выглядел он болезненно. Он приподнял веки, бросил взгляд на Жун Дань и медленно произнес: Ты прекрасно справилась, и тебе пришлось потрудиться отыскать Великого Шамана. У меня в комнате нет ничего особенного, ты только что съехала, и помещение пустое. Если есть что-то, что тебе нравится или чем удобно пользоваться, бери не раздумывая. Книги, которые ты не успела дочитать, тоже можешь забрать, буду считать это своим подарком тебе.
Жун Дань робко и неуверенно опустила голову: Мне не нужны эти вещи.
Тогда что тебе нужно?
Цан Юй решил, что она все еще остерегается его и разыгрывает комедию, и мысленно ощутил неладное. Честно говоря, если бы Жун Дань твердо решила отбросить всякий стыд и совесть, он действительно ничего не смог бы поделать с этой девчонкой. Туда-сюда — измена уже совершена, они разошлись, а настоящий пострадавший уже вернулся душой в девять небес. То, что он злился из-за наставленных ему рогов — одно дело, а наказание — совсем другое. Он злопамятен, но и месть должна быть разумной.
Выругать ее пару раз и сделать так, чтобы она полностью лишилась репутации — этого она заслужила.
Но если кто-то увел у тебя мужика, а ты планируешь изрубить ее на куски — чем ты тогда отличаешься от помешанных, что топят изменщиц в свиных клетках? Разве это дело?
К тому же происхождение того законного мужа столь велико, что в вопросах семейной этики им, пожалуй, придется разбираться несколько десятков тысяч лет. Затесаться туда таким мелким сошкам — это ли не поиск смерти?
Спрашивается, почему этот изменник не мог оказаться мужчиной? Тогда и месть была бы куда проще: раз не можешь победить, распусти слухи, что он импотент.
Легко и непринужденно!
Только вот если бы Жун Дань оказалась мужчиной... тогда и эта книга...
Цан Юй содрогнулся от омерзения и невольно задрожал. Жун Дань неизвестно когда оказалась рядом с ним и, решив, что он боится холода, помогла поправить одеяло, после чего мягко произнесла: У Великого старейшины плохое здоровье, ему лучше побольше отдыхать.
Что тебе нужно? — тихо спросил он ее. — Тебе не нужно бояться, у меня нет никаких дурных мыслей.
Цан Юй никогда раньше не состоял в романтических отношениях и не знал, как заставить девушку растрогаться, поэтому ему оставалось лишь заучить пару фраз из телевизора, а затем мысленно утешать себя, что он не какой-нибудь подлизывающий пес. Обычные люди даже за оказанную помощь удостаиваются простого спасибо, а это все же помощь с вызовом скорой помощи — одно к одному, пусть это будет считаться искренней благодарностью.
Я... — на губах Жун Дань появилась горькая улыбка, и, отвернувшись, она промолвила: — Как раз кстати, я ранее прочла один том Формулы Очищения Сердца, но еще не успела дочитать. Если Великий старейшина не против, отдайте эту вещь мне.
Хорошо, да и в твоем новом жилище, пожалуй, еще не все убрано. Мне здесь никто не нужен, возвращайся и занимайся своими делами.
Цан Юй боялся лишь того, что она откажется от подарка. Как говорится, взял чужое — рука коротка, поел за чужой счет — язык мягок; раз уж взяла подарок, то в любом случае придется за это отблагодарить. А если он сам еще притворно скажет пару слов... Жун Дань по своему характеру — типичный человек, который поддается на мягкость, но не терпит давления. Если относишься к ней плохо, в ответ не дождешься хорошего лица; но если отнесся к ней по-доброму, она это по крайней мере запомнит. И вот когда Жун Дань будет испытывать к нему хоть немного привязанности, тогда и ругань Чунь Гэ принесет настоящее, ни с чем не сравнимое удовольствие!
Это было крайне вежливое выдворение гостя.
Жун Дань молча вглядывалась в лицо Цан Юя и думала про себя: Почему это за последние полгода я ни разу толком на него не взглянула? В душе я не держу на него зла и не ненавижу его, но при этом никогда по-настоящему не замечала всего того, что он делал для меня, — слепая от рождения, я все принимала лишь за доброту отца. Он заступался за меня, он думал о моем благополучии... Верно, пусть его характер и холоден, но разве пыталась ли я когда-нибудь по-настоящему понять его?
Я не люблю его, и он прекрасно это понимал, но все же продолжал относиться ко мне со всей искренностью.
Жун Дань взяла книгу, наскоро перелистнула пару страниц и, заметив множество тщательно выписанных пояснений к непонятным местам, вспомнила прежний холодный и отстраненный облик Великого старейшины. Слезы невольно покатились из ее глаз, падая прямо на страницы и размывая тушь. Она поспешно протянула руку, пытаясь вытереть их, но не смогла ничего исправить, только порвала бумагу, а почерк стал еще более нечетким и расплывчатым.
Точь-в-точь как их супружеская связь — пролитую воду назад не соберешь.
……
Когда Цан Юй проснулся во второй раз, луна уже поднялась в зенит.
Чи Шуйшуй тихонько лежал у края его постели, словно ночной дух, обнажив два ряда белоснежных зубов, и мрачно, с зловещим завыванием поинтересовался: Цан Юй-юй, а не хочешь ли ты отведать свежей, теплой птичьей кровки?
Очнувшийся Цан Юй чуть не заработал сердечный приступ. Лишь спустя долгое время при тусклом свете луны он разглядел, что у кровати примостился Чи Шуйшуй, и наконец-то смог протолкнуть обратно в грудь сердце, подскочившее к самому горлу. Из-за пережитого испуга голос его ослаб еще на треть: Чи Шуйшуй? Что ты здесь делаешь?
Ты сегодня перекусил одними фруктами, а Великий Шаман так спешил выпроводить меня, что из-за этого тебе не досталось зайца. Вот я и подумал, что ты наверняка среди ночи захочешь отведать свежей и теплой птичьей крови! — Глаза Чи Шуйшуя сияли. Он привык слоняться туда-сюда и путать день с ночью; вернувшись в Цинцю, он уже успел довести до жалоб главу клана и многих лис, однако у Чунь Гэ был лишь один способ наведения порядка: бить, жестоко избивать, бить с вечера и до самого рассвета.
Насилие не решало проблемы, но позволяло переключить внимание.
Чи Шуйшуй тут же перевел свой прицел на Цан Юя: Великий старейшина точно постесняется жаловаться главе клана, а раз он сейчас тяжело ранен, то наверняка не сможет победить его, силача... Разве это не... сплошное блаженство!
Впрочем, он все же не был настолько лишен чуткости, чтобы вызывать у всех поголовную ненависть, и все-таки прихватил с собой кое-что хорошее.
Ты...
Цан Юй только и смотрел, как тот из своего похожего на бездонный мешок кошеля с трудом выволок гигантскую горлицу... Гуаньгуань. Он помнил, что в записях эта птица славилась отменным вкусом, отчего у него во рту тут же выделилась слюна и он невольно хотел кивнуть. Кто же знал, что эта Гуаньгуань, наконец-то увидев свет, безумно захлопает крыльями — перьев на ней и так было немного, а от такого маха они сыпались густым дождем, — а затем разинет клюв и завопит:
Сволочь проклятая!
Блядь ты эдакая!
Ах ты ж старый хрыч!
Да ты просто долбаный дурак!
В Цинцю обитает птица, по форме подобная горлице, а голос ее звучит как ругань, имя ей — Гуаньгуань. Тот, кто носит ее на себе, не поддается заблуждениям.
И поистине — голос ее звучит как ругань!
http://bllate.org/book/25260/3011340
Готово:
