Ли Чанжу с улыбкой смотрела вслед юноше до тех пор, пока его силуэт окончательно не растворился вдали. Уголки её губ постепенно разгладились, и на лице воцарилось полное спокойствие.
— Где она?
За этой внешней невозмутимостью скрывалась бездонная опасность.
Рунъэр понимала, о ком спрашивает госпожа, но её пугали замыслы хозяйки. Стараясь говорить как можно тише, она ответила:
— По-прежнему в том же дворике в поместье князя.
Только вот обращаются с ней уже вовсе не как с узницей.
Попытка клана Чиюнь поднять мятеж и их козни против Княжества Хэси стали достоянием всего света. Ли Вэйян как единственная уцелевшая прямая наследница княжеского рода вскоре будет полностью оправдана, а возможно, даже удостоится императорской награды.
Можно сказать, после всех тягот она наконец дождалась счастливых дней?
Блуждая взглядом где-то в стороне, Ли Чанжу тихо произнесла:
— Ступай от моего имени, передай ей поздравления.
Выражение лица Рунъэр слегка изменилось. Она приоткрыла рот, но не посмела произнести ни звука и в конце концов молча подчинилась приказу.
Однако её долго не было.
Солнце клонилось к закату, косые лучи падали на каменные плиты дворца, рассыпая мелкие искры яркого света. Раздались знакомые шаги — они приближались всё ближе, и стук был частым, как барабанная дробь.
Ли Чанжу тихо прислушалась, подняла глаза и встретилась взглядом со сложным выражением в глазах юноши. Она ничуть не удивилась:
— Муж вернулся.
Как и всегда, он был мягким и приветливым, вызывая невольное умиление.
Но Тоба Цзюнь больше не мог закрывать глаза на холодность, таящуюся в её взгляде, и больше не пытался делать вид, что всё в порядке, словно не замечая её тайных дел.
Она изо всех сил старалась сжить с свету дядюшку-князя и даже не гнушалась обагрить собственные руки кровью. Тоба Цзюнь и раньше догадывался, что тёмная сторона её души не так чиста и невинна, какой кажется ему, но всегда успокаивал себя мыслью, что, возможно, дядюшка сам чем-то обидел её.
Пусть он и не понимал всех причин до конца, быть может, князь был в чём-то неправ.
Но её злоба и жажда убийства по отношению к Ли Вэйян были выше его понимания.
— Почему?
— Я же говорила...
Тон Ли Чанжу был ровным, в нём даже проскальзывала едва уловимая обида:
— Мне не нравится, когда она подходит слишком близко к моему мужу.
В тот день, увидев их вдвоём в поле зрения, она не могла вынести этого, даже несмотря на то, что они не шли рядом и не обмолвились ни словом.
— Я не сказал ей ни единого слова...
Даже допросами ведал Чэн Дэ. Всё свободное время, не считая обсуждения государственных дел с августейшим дедом, Тоба Цзюнь посвящал жене и их ещё не рождённому ребёнку.
Что уж говорить о том, чтобы находиться близко? Обеспокоенный её обидой, Тоба Цзюнь заколебался и попытался вразумить её:
— К тому же она твоя старшая сестра...
— Она принцесса из Бэйляна, а не моя сестра.
— Но ведь ты когда-то спасла ей жизнь...
Той лёгкости и искренней тревоге, которые она проявляла тогда, трудно было не поверить. Тоба Цзюнь распорядился пресечь её замыслы на корню не только потому, что считал Ли Вэйян ни в чём не повинной, но и из опасения, что в один прекрасный день его жена горько пожалеет о содеянном.
— Это было ложью.
Ли Чанжу приблизилась к нему, говоря с пугающей откровенностью:
— Это был лишь способ подобраться к вам.
Зрачки Тоба Цзюня дрогнули.
Видя, как он потрясён и, кажется, испытывает боль, Ли Чанжу мягко утешила его:
— Пусть сближение с вами было умыслом, но всё, что я делала ради вас, шло из глубины моего сердца.
Она любила его. По крайней мере, испытывала к нему искреннюю привязанность.
Тоба Цзюнь отчётливо чувствовал это и никогда не сомневался в её словах о любви. Это открытие немного успокоило его израненное сердце, но вопросов меньше не стало — скорее наоборот.
Примчавшись сюда в спешке, он испытывал не столько гнев оттого, что его обманули, сколько неописуемую тревогу и сомнения:
— Всё потому, что она... что-то тебе сделала?
По его мнению, Ли Вэйян, хоть и была особой не самой приятной и вечно притягивающей неприятности, всё же не заслуживала смерти.
Более того, за ней не было никакой вины.
Она — потомок преданного подданного, павшего жертвой несправедливости, и теперь императорский двор должен осыпать её наградами, а династия — возместить причинённый ущерб.
Тоба Цзюнь попытался отыскать другое объяснение:
— Это она собиралась навредить тебе, верно?
Его зрачки невольно дрожали от неверия. А Ли Чанжу молча смотрела на него, понимая: её поступки, судя по всему, давно перешли границы всех наставлений, впитанных им с детства.
Бедный муж.
Он просто не способен постичь зло, у которого нет видимых причин.
— Нет.
Ли Чанжу смотрела на него с жалостью и нежностью:
— Я просто хотела, чтобы она умерла. Вот и всё.
В конце концов, она и впрямь была именно такой — злобной женщиной.
— Князь Наньань стоял у Вашего Высочества на пути, а заодно и у моего, поэтому он должен был умереть.
— Что до Ли Вэйян — она мне просто не нравится, а потому должна умереть.
Пока она говорила, фарфоровая чашка, до краёв наполненная чаем, опрокинулась на столешницу. Тоба Цзюнь заметил, что её изящные руки, которые он так любил жалеть за их хрупкость и мягкость, сейчас были испачканы в пролитом чае.
Капли воды стекали по её точеным белым пальцам, пока шёлковый платок бережно стирал влагу. Вода была абсолютно чистой, но ему казалось, будто она обагрена греховной кровью.
Ли Чанжу вытерла пальцы:
— Разве Ваше Высочество теперь не видит всё как есть?
Её истинную природу.
Её злобную и завистливую природу.
— Ты просто...
Греховная, хладнокровная, лишенная сострадания к человеческой жизни.
Все маски были безжалостно сорваны. И хотя Тоба Цзюнь предчувствовал нечто подобное, сейчас, под ударом столь резкого контраста и потрясения, слова упрёка застряли в горле колючим камнем — выговорить их было невыносимо тяжело, но и проглотить невозможно.
Ли Чанжу искренне изумилась:
— Даже сейчас Ваше Высочество не находит в себе сил бранить меня?
Оказывается, вот каково это — чувствовать себя абсолютно безнаказанно.
Ли Чанжу тихо рассмеялась, искренне находя это милым. Ей даже стало жаль терзать его дальше, и она мягко сжала его озябшие пальцы, согревая своим теплом.
Мягкий,крадущийся голос зазвучал вновь:
— Муж мой... рядом со мной у тебя всегда есть выбор...
Тоба Цзюнь инстинктивно опустил взгляд, слушая, как его добрая и хрупкая жена с капризными нотками в голосе произносит такое:
— Муж может выбрать — убить меня и нашего ребёнка.
— Или же выбрать путь моего сообщника.
Услышанное леденило кровь.
Всё, во что он верил раньше, потонуло в густом тумане. Он отчаянно пытался спастись в забвении и слепоте, но она заставляла его смотреть в лицо рухнувшим идеалам, заглянуть в самую темноту запретной зоны.
Тоба Цзюнь был доведён до крайнего помрачения рассудка:
— Неужели ты совсем не боишься, что я возненавижу тебя...
— Разве Ваше Высочество сможет?
Она чуть подалась вперед и легко коснулась поцелуем его измождённого лба, с абсолютной уверенностью произнеся:
— Ваше Высочество так добр. Вы не сможете.
Этот императорский город полон злых духов, и она — одна из самых страшных среди них.
Но он — добрый человек.
И к тому же...
Ли Чанжу:
— Муж любит меня так же, как я люблю его. Вы не сможете меня бросить.
И правда.
В каком-то тумане Тоба Цзюнь услышал, как другой голос внутри него самого произносит исповедь.
Он не сможет.
Он не отпустит её.
И любовь была настоящей, и зло было подлинным.
Душа Тоба Цзюня трепетала. Прекрасно понимая, что сейчас это недопустимо, он всё же не мог устоять, поддаваясь её двусмысленному поцелю и доверию.
Она была невыносима: заявляя, будто даёт ему право выбора, ответ она уже давным-давно вплела в самый вопрос.
.........
Тоба Цзюнь ушёл, судя по всему, в глубоком гневе.
Не сумев выполнить поручение, Рунъэр с замиранием сердца вернулась во дворец и стала свидетелем этой невесёлой сцены: её госпожа застыла снаружи под вечерним небом, окутанная такой ледяной аурой, которую не могли разогнать даже лучи заходящего солнца.
Рунъэр шлёпнулась на колени:
— Эта служанка ни на что негодна, прошу княгиню о наказании!
Ли Чанжу смотрела в ту сторону, куда ушёл мужчина, видя лишь нагромождение дворцовых крыш и плывущие облака, но на душе у неё было на удивление спокойно.
— Вставай.
Наказания не последовало, ей даже позволили остаться при госпоже. Рунъэр с облегчением вздохнула, но по мере того, как события принимали всё более странный оборот, в её сердце вновь начинал закрадываться страх.
В день восшествия на престол новый император издал указ об учреждении императрицы. Теперь её госпожа — законная государыня. Гарем пустовал, и государь прямо заявил, что не намерен брать наложниц: в его сердце и во дворце должна быть лишь одна императрица.
Весь мир восхищался их неземной любовью, завидуя столь крепкому союзу государя и государыни.
Рунъэр казалось, что всё так и есть, но в последнее время стали происходить тревожные вещи.
Каждый день император присылал лекарей проверять здоровье императрицы, ручьями текли подарки — лучшие сокровища с дозволения государыни сносились во дворец. Однако сам император с того самого дня, как в гневе покинул покои, больше ни разу не переступал порог внутреннего гарема.
Ли Чанжу:
— Пошёл уже третий день, верно?
Услышав этот тихий вздох хозяйки, Рунъэр вздрогнула, мысленно попрощавшись с жизнью.Но тут извне донеслись торопливые шаги, и Чэн Дэ рухнул на колени рядом с ней:
— Госпожа, Ваше Величество упал в обморок! Умоляю, взгляните на него...
Взойдя на престол, новый император трудился не покладая рук с утра до ночи, утопая в государственных делах и совершенно забросив здоровье, из-за чего благополучно свалился от истощения прямо в Зале Кэньчжэн.
Придворные лекари, толпясь вокруг, наперебой умоляли императора поберечь драгоценное здоровье и не перенапрягаться. Становилось очевидно: раз уж уговоры Тоба Цзюня принесли мало пользы, теперь все уповали на то, что словомолвка императрицы заставит его одуматься.
Чэн Дэ, будучи доверенным лицом Тоба Цзюня, как никто понимал метания и сомнения своего господина.
Поэтому, хоть он и не знал, из-за чего между императорской четой разгорелся холодный конфликт, он не собирался упускать столь удачный шанс помирить их. Лично доложив о случившемся, он в красках расписал, как государь эти дни ходил сам не свой и маялся от тоски — втайне надеясь, что после пробуждения император будет ему только благодарен.
Ли Чанжу выслушала всё молча, а затем велела лекарям удалиться. В тишине покоев осталось лишь едва слышное дыхание со стороны ложа. Опустившись на край кровати, она увидела, как на некогда волевом и чистом лице залегли тени усталости и измождённости.
Шло время, и день клонился к вечеру.
Стоило ей едва коснуться пальцами его слегка нахмуренных бровей, как юноша резко распахнул глаза. Ли Чанжу с облегчением выдохнула:
— Ваше Высочество, вы меня напугали.
Тоба Цзюнь:
— Прости... заставил тебя волноваться...
На самом деле с Тоба Цзюнем не случилось ничего страшного: он просто потерял сознание от недосыпа. Вдоволь выспавшись, он уже немного пришёл в себя и теперь полусидел, прислонившись к изголовью.
Ли Чанжу мягко прижалась к его груди:
— Муж мой, не сердись на меня больше...
Но при этом она и не думала обещать, что изменится.
Теперь его слух стал острее, и он научился улавливать скрытый подтекст в её словах. Тоба Цзюнь лишь тяжело вздохнул, чувствуя себя так, словно воспитывает не поддающегося наставлениям ребёнка — и ударить нельзя, и обругать не за что.
Она чувствовала свою безнаказанность, а ему нечего было возразить.
Сдавшись, он просто прижал её к себе. В наступившей после долгого перерыва тишине никто не вспоминал о тех страшных днях, и тревога в сердце постепенно рассеивалась от согревающего тепла. Тоба Цзюнь нежно гладил её шелковистые чёрные пряди, утешая, как испуганную пташку, слетевшуюся в гнездо.
Почувствовав, что прильнувшая к нему девушка постепенно засыпает, Тоба Цзюнь опустил взгляд на её кроткие мягкие черты и ещё долго не мог прийти в себя.
Ночные дворцовые фонари и мерцание свечей отбрасывали на стены причудливые тени, сплетаясь в безмолвном убранстве.
— В те дни, когда покойный император только был погребен, я часто проводил время с императрицей-матерью, читая священные сутры...
Ещё не до конца понимая, что такое смерть на самом деле, он уже потерял отца, вызывавшего у него благоговейный трепет и уважение. Тогда матушка была убита горем и едва не последовала за ним. Он сутками напролёт дежурил у её постели, боясь сомкнуть глаза, страшась однажды утром проснуться и вновь лишиться матери.
К счастью, Будда даровал матушке утешение.
Тоба Цзюнь говорил очень тихо, словно сам с собой:
— В священных текстах сказано... те, чьи руки обагрены кровью и грехом, после перерождения падают в восемнадцатый круг ада, где их ждут бесконечные муки... и во веки веков они не найдут покоя...
Мать говорила, что именно такая участь ждёт демонов, погубивших отца.
Он был вынужден согласиться с этим, хотя в глубине души испытывал первобытный страх. Детские сны каждую ночь возвращали его в те страшные картины, и так продолжалось вплоть до нынешних лет, когда он уже вступил в пору юности.
— Мать говорила, что в аду живут лишь демоны и мертвецы, свирепые и жуткие...
Под ладонью ощущалось тепло живота женщины. Там зарождалась новая жизнь — плод их общей крови.
Наверное, говорить о таком рядом с ещё не родившимся ребёнком, который символизирует надежду и рассвет, было не совсем уместно.
Но он совершил в своей жизни столько добрых дел, и, может быть, в будущем сделает ещё больше — принесет ли это хоть капли милосердия его жене и ребёнку?
Все эти дни он ворочался без сна именно из-за этих мыслей.
Тоба Цзюнь бессознательно усмехнулся и замолчал, но рука его напряглась, притягивая девушку ещё крепче, словно в поисках защиты от собственных мыслей.
По мере того как в комнате воцарялось молчание, накатывала и тяжёлая, неудовлетворённая усталость. Тоба Цзюнь не стал ей сопротивляться, но перед тем, как окончательно провалиться в сон, с его губ слетел едва различимый, затуманенный шёпот:
— Если я действительно попаду в ад... я отправлюсь туда вместе с тобой...
Он просто не мог допустить, чтобы она в одиночку столкнулась с этим ужасом, пусть даже всё это существовало лишь на страницах призрачных сутр.
Он даже не заметил, как долгое время спустя после того, как он умолк, чуть задрожали опущенные ресницы женщины. Затем уголки её губ тронула лёгкая улыбка, и она ещё глубже зарылась в его тёплые объятия.
Обнявшись, супруги выглядели воплощением нежности в лучах заходящего солнца.
[Глава 1: У Саньшань (1)
[ (Что касается некоторых деталей сюжета, из-за проблем с памятью автора они могут немного отличаться от оригинальной дорамы; главный герой — Линь Дунчжэ, а Чжуан Тунань здесь лишь прохожий, о чём я уже заявляла в «словах автора», но томатовская система мне почему-то ничего не показала, так что смотрите не перепутайте пары!!!]
— Следующей осенью старшая школа переходит с двухлетнего обучения на трёхлетнее. Если Тунань в следующем году плохо сдаст экзамены, потом изменятся и программа, и сами требования, и мама не может позволить тебе рисковать...
Голос Хуан Лин был тихим, но твёрдым. На сей раз в ответ не последовало ни возражений, ни упрёков от остальных членов семьи Чжуан — наоборот, прозвучали заверения от родного сына, Чжуан Тунаня:
— Мама, я точно сумею себя контролировать и младшие братья мне не помешают.
Слова, похожие на клятву в верности.
Следом за этим раздалась мольба Чжуан Хуалинь:
— Невестка, я сама прослежу за Пэнфэем, клянусь, он никому не позволит мешать учёбе старшего брата.
— Эта квартира — льгота, выделенная мне Хлопчатобумажным комбинатом. Я против, и никто сюда не вселится. Если Чаоин будет настаивать на заботе о Пэнфэем, мы просто разведемся, а оба ребенка останутся со мной.
Подслушивающая за дверью Чжан Амэй уловила обрывок фразы про развод. Перепугавшись, она неловко задела стоявший у ног керамический таз — глухой удар громыхнул так громко, что не только не заглушил серьёзную атмосферу в доме Чжуан, но и напугал саму подслушивающую.
Заслышав, что в соседней квартире внезапно стители голоса, Чжан Амэй с замиранием сердца повернулась и, заметив пасынковую дочь, чистящую овощи, со зла рявкнула:
— Чего стоишь, ждёшь ужина, лодырь? Совсем обнаглели на вашей шее сидеть!
Саньшань даже не прервала движение рук.
Бормоча ругательства, Чжан Амэй вернулась в комнату. Вскоре из-за стены снова донеслись звуки: череда хлопнувших дверей, а затем плач маленького ребёнка.
Похоже, это плакала Сяотин.
Чжан Амэй снова высунулась наружу:
— Ишь ты, у семьи Чжуан опять веселье.
Заметив краем глаза, что падчерица смотрит в сторону соседей, она презрительно скривила губы:
— О своей матери позаботиться не может, так бежит чужих жалеть! И ведь не посмотрит, нужны ли её сочувствия кому-то.
То Хуан Лин, то Сун Ин.
Вечно раздают подачки, будто нищим подают, скупая чужие сердца за бесценок. В другое время она бы только радовалась, что её домашние бесплатно наживаются на чужой доброте, но в последние дни падчерица вела себя всё более своенравно, и оттого на душе у Чжан Амэй скребли кошки.
Наверняка это те две женщины наговорили ей гадостей за её спиной, пытаясь рассорить их семью.
Чжан Амэй сплюнула:
— Неблагодарная волччица!
Саньшань отвела взгляд и молча дочистила овощи. Ополоснув их у рукомойника, она резко плеснула полтаза грязной воды прямо вперёд. Вода из таза окатила штанины Чжан Амэй, только что закончившей браниться.
Та взвизгнула:
— Ты смерти моей хочешь, паршивка?!
Но стоило ей наткнуться на взгляд падчерицы, как гнев застрял в горле — ни выплюнуть, ни проглотить.
Холодный, зловещий взгляд, от которого по коже бежали мурашки.
Кадры какие-то, не иначе, на неё навели.
Бросив на девочку свирепый взгляд и кипя от злости, Чжан Амэй спешно ретировалась в комнату переодевать штаны. Шум стоял такой сильный, что Сяоминь, читавшая в комнате графический роман, не выдержала и выскочила наружу с упрёком:
— Мам, чего ты шумишь на весь дом?
— Да убивают меня тут, радуйся! — взвизгнула разъярённая Чжан Амэй.
Ей было всё равно, родная дочь перед ней или нет, она тут же принялась изливать душу:
— Жизнь моя — горькая редька! Какую карму я сотворила в прошлой жизни, раз вышла замуж за такого мужчину и терплю это бесконечное метание между двух огней...
Сяоминь ни капли не испугалась, лишь незаметно закатила глаза:
— Не я же тебя разозлила, чего на меня-то срываться?
— Я твоя мать!
Поглядеть на чужих мачех: те и бьют, и голодом морить могут, а она этим двоим похлёбку исправно готовит, голодными не держит — сделала всё, что в её силах.
А эта наглая девчонка ещё смеет строить ей рожи!
Чжан Амэй принялась громыхать вещами на все лады, адресуя слова невестке обиняками:
— Слова ей сказать нельзя! Корчит из себя барыню с утра до вечера, а сама — не больше чем служанка по своей сути!
Стены в доме были тонкими, звукоизоляция отсутствовала напрочь, и Чжан Амэй, конечно же, очень старалась, чтобы У Саньшань всё услышала, специально сделав пару шагов к самой двери.
Саньшань резала овощи. В ушах шумел всё громче её яростный визг, но на лице девочки не дрогнул ни один мускул. В следующую секунду разделочный нож с грохотом рухнул на железный поднос — этот резкий, пронзительный звук разорвал тишину двора так громко, что в ушах зазвенело.
Эффект превзошел все ожидания.
От неожиданности Чжан Амэй разом осеклась, а Сяоминь даже втянула голову в плечи:
— Мам, сама хороша, зачем ты к ней лезешь?
Сдававшая экзамены Сяоминь только-только получила долгожданную передышку и совершенно не собиралась ввязываться в войну между мачехой и сводной сестрой — в конце концов, кусок хлеба у неё никто не отбирал.
Бросив это, Сяоминь шмыгнула обратно в комнату, решив отгородиться от бурь реального мира.
А Чжан Амэй так и стояла посреди комнаты с мокрыми штанинами, задыхаясь от бессильной злости:
— И впрямь будто сглазил кто!
Раньше та была послушной рабочей лошадкой: как бы ни устала, как бы ни было тяжело, выплакаться позволяла себе только по ночам, уткнувшись в подушку. Девочка в подростковом возрасте дорожила гордостью и даже плакать пряталась от чужих глаз — и Чжан Амэй это вполне устраивало, ей-то стыдиться было нечего.
Но сейчас всё изменилось. То ли та таблеток объелась, то ли на Новый год петарду проглотила: ходит с мрачной тучей на лице, слова поперёк не скажи — чуть что, сверлит тебя этим ледяным, пустым взглядом, от которого в жилах стынет кровь.
Стоит сказать чуть больше — и в ход идут кастрюли с тазами, характер стал круче, чем у её собственной матушки!
У Цзяньго вернулся уже затемно, прихватив с собой гулявшего на улице Сяоцзюня. Отец и сын были слепы к происходящему в равной степени: не заметив ни капли царившей в доме зловещей тишины, они деловито наложили себе еду и уселись за стол с пиалами в руках.
Они принялись уплетать за обе щеки с самым естественным видом, ничуть не переживая из-за семейных распрей.
— Саньшань, дочка...
Чжан Амэй весь день ходила с кислым выражением лица, но никто не обращал на неё внимания. Теперь же, сгорая от гнева, она выдавила из себя подобие улыбки:
— Мама сегодня чем-то обидела тебя?
Эта фраза прозвучала как странный сигнал. У Цзяньго замер на полуслове, подцепляя палочками еду, и недовольно поморщился:
— Опять что-то стряслось?
Конечно, на жену он покрикивать не смел, зато всё раздражение выплеснул на дочь.
Увидев, что У Цзяньго наконец перестал притворяться слепым, Чжан Амэй немного успокоилась, хотя язык за зубами держать не собиралась:
— Если я в чём-то не права, скажи прямо, зачем же изводить себя и крушить всё вокруг...
У Цзяньго, последовав примеру жены, перевёл взгляд на старшую дочь:
— Ты что, посуду дома перебила?
Все взгляды в комнате тотчас сошлись на ней.
http://bllate.org/book/25199/3001753
Готово: