Инчжоу был резиденцией цзедуши Пинлу Великой Тан и важнейшим военным опорным пунктом на северных рубежах. Шел ли путь на север для усмирения таких варварских племен, как Шивэй, или на восток для установления контроля над Силла, эта земля неизменно оставалась перекрестком дорог, а также местом заготовки зерна и охраны границ. По своему стратегическому значению она ни в чем не уступала резиденции Андоского протектората — Пхеньяну, а потому издавна являлась яблоком раздора для полководцев.
Ныне же ее истинный хозяин, цзедуши Пинлу Ань Лушань, собрал в главном зале своей резиденции подчиненных военачальников, чтобы обсудить императорский указ, прибывший пару дней назад.
Едва он закончил говорить, как сидевший справа рослый громила с густой окладистой бородой громко произнес:
— Великий главнокомандующий, тут и обсуждать нечего! Раз двор прислал какого-то вана, мы просто примем его со всеми почестями и окружим заботой. Не отправлять же этого белолицего юнца на поле боя сражаться с врагами!
С этими словами шрам на его лице задергался, но не смог скрыть вспышку нескрываемого раздражения и презрения.
Сидевшие вокруг военачальники нашли его слова забавными и невольно рассмеялись. Большинство из них составляли иноземные командиры, которых прежде не жаловали столичные военачальники, несшие службу на границе. Из-за этого они уже давно затаили обиду на ханьцев. К тому же их нынешний начальник Ань Лушань сам был хусцем, со всеми держался крайне предупредительно, а за каждый поход щедро одаривал подчиненных. По этой причине в ту пору весь Инчжоу смотрел на великого главнокомандующего Аня как на солнце, за которым следует весь небосвод. И всё же в войске оставались офицеры, преданные престолу, причем как ханьцы, так и иноземцы. Более того, подавляющее большинство воинов под началом цзедуши Пинлу по-прежнему составляли ханьцы. Поэтому Ань Лушань, хоть и придерживался принципа «небо высоко, а император далеко» и потакал своим людям, в таком серьезном деле, как императорский указ, все же не смел проявлять беспечность.
Тут сидевший на главном месте в центре Ань Лушань слегка кашлянул и произвел:
— Цинцин, прекрати болтать языком. Приезд Жуй-вана — свидетельство доверия и особой милости к нам со стороны императора. Я не ученый муж и сегодня не собираюсь упражняться с вами в красноречии. Короче говоря, к Жуй-вану отнестись со всей почтительностью, проявления пренебрежения не потерплю. Все приказы выполнять беспрекословно, нарушителей ждет военный суд — тогда пеняйте на себя, я церемониться не стану. Разойдитесь!
Видя, что к концу речи его голос и лицо стали суровыми и грозными, военачальники невольно вздрогнули. Эти люди следовали за своим главнокомандующим долгие годы, и кому же, как не им, было знать о его жестоких законах и суровых наказаниях. Они тут же дружно закричали, что будут следовать приказу. Правда, многие ни во что не ставили этого посланца двора: на словах выражая согласие, уголки их ртов кривились от полного пренебрежения. Ань Лушань не придавал этому особого значения. Дождавшись, пока все уйдут, он остался наедине со своим советником Гао Шаном для тайной беседы.
Низкий голос Гао Шана разнесся по комнате:
— Главнокомандующему не стоит излишне тревожиться, но и терять бдительность нельзя. Хотя место ревизора провинции Хэбэй наверняка не достанется главнокомандующему, несколько дней назад господин Янь прислал из Чанъани человека с весточкой: двор уже начал жаловать должности ревизоров путевых округов различным пограничным военачальникам. Вот только почему в первом списке не оказалось главнокомандующего? Над этой причиной нельзя не задуматься — это раз. Во-вторых, доводят до слуха, что Жуй-ван с малых лет занимался боевыми искусствами и отличается проницательным умом. Мы находимся в диких северных землях, которые не идут ни в какое сравнение с Чанъань, и как утолить его ненасытные аппетиты — это еще одна забота. В-третьих, племена шивэй и прочие нынче вновь проявляют признаки беспокойства: в случае начала войны как обеспечить безопасность маленького вана — об этом тоже необходимо поразмыслить во всех подробностях.
— Верно, советник Гао говорит дело, именно об этом я и размышляю, — ответил Ань Лушань. — Но раз советник указал мне на них, у него наверняка есть соображения. Я целиком и полностью возлагаю на советника обязанности по приему гостя, рассчитываю на твое благоразумие.
Гао Шан никак не ожидал, что Ань Лушань переложит всю ответственность на него. В душе он подумал, что этот хусец все же остается хусцем: в том, что касается стратегии и расчетов, он далеко позади от чиновников-ханьцев. Однако теперь его собственная власть существенно возрастала, а положение вполне могло затмить положение первого советника Ань Лушаня — Янь Чжуана (к тому же того сейчас не было на месте), так что его будущее сулило поистине безграничные перспективы. Он тут же принял приказание и произнес:
— Главнокомандующий может не беспокоиться! Разве посмеет подчиненный не отдать все силы, даже если придется пройти сквозь огонь и воду?
С этими словами оба рассмеялись.
***
На императорском тракте, ведущем от Чанъани через Пучжоу далеко на север, в сторону Инчжоу, извиваясь, двигался отряд численностью более чем в тысячу человек. Среди воинов то и дело сновали быстрые конные разведчики, выведывая новости с дороги. При взгляде на такую картину непосвященный непременно решил бы, что это войско совершает марш в условиях военного времени. Все всадники были облачены в ослепительно сияющие парадные доспехи, в руках они держали тяжелые кавалерийские пики — мадао, на поясах висели прямые мечи — хэнжэнь, а ехавшие в центре люди носили сплошные черные латы поверх синеватых халатов и плотным кольцом окружали юношу в серебряном шлеме и синих одеждах. Примечательно, что у всех них на поясах висели длинные клинки модао, какими владели лишь отборные мастера воинского искусства.
Видя, что даже в мирное время этот отряд соблюдает строжайший порядок на марше, можно было с уверенностью сказать: перед нами элитное войско. И верно, эти одна тысяча двести человек составляли цвет армии Великой Тан — воины Тяньсюаньского лагеря Левой гвардии драконьей конницы из гвардейских войск. Еще несколько сотен человек составляли казенные работники, отвечавшие за конвоирование сокровищ из императорской казны, отправленных в дар цзедуши Пинлу. Однако танцы отличались широтой натуры и почитали воинскую доблесть: даже эти простые носильщики и возчики носили при себе оружие на случай нападения разбойников в пути.
Большинство людей выглядели бодрыми и воодушевленными. Во-первых, все необходимое в походе на север бралось из запасов местных властей; во-вторых, их сопровождал Жуй-ван, с которым они давно были знакомы и который издавна славился своей щедростью. К тому же до слухов о нарастающей угрозе на северных рубежах доходили все, и, возможно, на этот раз удастся попутно заслужить кое-какие военные заслуги под началом маленького вана, обеспечив себе блестящее будущее. Все солдаты и офицеры предавались таким мыслям, отчего их сердца переполняла радость. Разумеется, за исключением сидевшего в самом центре юноши в синем халате. А был этот юноша не кто иной, как широко известный в Столице Жуй-ван Ли Ю. В ту минуту брови его были крепко сдвинуты, он хранил молчание, словно его терзали какие-то тяжелые думы.
В самом деле, с чего бы ему радоваться? До сих пор он толком не понимал, зачем император отправил его сюда. Вроде бы в его руках оказалась военная власть, но с какой стати радоваться этой жалкой тысяче с лишним человек? Тем более что путь лежал не куда-нибудь, а в логово будущего мятежника — Ань Лушаня. По его воспоминаниям, Сюань-цзун никогда не посылал никаких умиротворяющих посольств с наградами для Ань Лушаня. Правда, император отправлял туда некоторых чиновников с инспекциями, но тех неизменно подкупали, и они возвращались назад соткать ложь, чтобы ублажить государя. Теперь же всё изменилось: прежних чиновников посылать перестали, а отправили его, целого вана. Но как быть? Неужели тоже вести себя с Ань Лушанем как те посланцы, что выпрашивают новогодние подарки, а возвратившись, ублажать императора тщательно скроенными, но трещащими по швам баснями, закрывая глаза на то, как Ань Лушань самовольно наращивает войска, проводит чистки и затевает приграничные распри, пока в конце концов великая империя не рассыплется на куски? А если не идти на компромисс и попытаться свергнуть Ань Лушаня — это окажется еще труднее. Подумать только, этот мятежник пока всего лишь цзедуши, и много ли найдется тех, кто поверит в его будущий мятеж, особенно учитывая, что время еще не пришло? Худшим же исходом станет ситуация, когда прижатый к стенке мятежник решится на преждевременное выступление. В таком случае ему самому и окружающим его людям останется лишь отправиться в авангарде на желтые источники.
Отогнав от себя суетные мысли и взглянув на державшегося уверенно Ма Чунго, Ли Ю почувствовал, как напряжение понемногу отпускает его. Он невольно мысленно похвалил себя за то, что захватил в этот поход старого волка Ма Чунго. Иначе рядом не оказалось бы ни единого человека, с которым можно было бы посоветоваться, — разве это не гибель? Хоть он и прихватил с собой брата и сестру из семьи Чэнь, с которыми свел знакомство в тот день, те все же уступали Ма Чунго в понимании как армейских порядков, так и чиновничьих нравов.
Погруженный в раздумья, он не заметил, как Чжао Фуцюань тихо произнес рядом:
— Ваше Высочество, мы прибыли в Пучжоу.
Подняв голову, он увидел вовсе не величественные и грандиозные городские стены, а сплошную черную массу людей. Посреди толпы пестрели разноцветные знамена, на которых значились надписи вроде «Пучжоуский тайшоу», «Цыши» и тому подобное.
Оказывается, это пучжоуский тайшоу У Тинчжао во главе местных чиновников вышел за городские ворота на десять ли встречать гостей. Когда передовой отряд приблизился, послышалось, как У Тинчжао затянул зычным голосом:
— Чиновники Пучжоу почтительно приветствуют ревизора десяти путевых округов для расследований и надзора, цжанши Инчжоу и Жуй-вана, тысячелетней мудрости! Да здравствует наш император, долгих лет, долгих лет, долгих-долгих лет!
У Тинчжао имел ученую степень цзиньши, поэтому подобные церемонии знал назубок. Едва договорив, он опустился на колени первым, а следовавшие за ним люди, словно по репетиции, дружно и стройно рухнули на колени вслед за ним.
Услышав это, Ли Ю перевел на него взгляд. У Тинчжао выглядел уже немолодым — на вид ему было около пятидесяти, однако лицо имел здорового румяннца. Говорил он с расстановкой, четко выделяя ударения, а дыхание было сильным. Падал ниц и бил челом он чисто и споро, очевидно, давно вращаясь в чиновничьих кругах, так что во всех положенных церемониях не было ни единого изъяна. Вот только внешность у него была донельзя заурядная, ничем не привлекающая внимания.
Ли Ю не стал говорить лишнего, лишь произнес громким голосом, подражая тону начальства:
— Вы все трудились в поте лица, давайте поскорее въедем в город.
С этими словами он спешился и помог подняться У Тинчжао. Солдаты, увидев это, тоже один за другим слезли с коней и двинулись к городским воротам вслед за Ли Ю и У Тинчжао.
А Ли Ю и не ведал, что в ту минуту У Тинчжао сам украдкой разглядывал прибывшего юношу, который в столь нежном возрасте уже получил высокий третий ранг ревизора для расследований и надзора, да еще сразу по десяти путевым округам. Он всё ломал голову: после двадцатого года правления Кайюань двор перестал назначать отдельных ревизоров, возложив эти обязанности на самих цзедуши. Теперь же этот Жуй-ван пожаловал с подобным титулом. Было ли это намеренным шагом императора или же волей небес? Отогнав странные мысли, старый чиновник, хоть и не осмеливался утверждать наверняка, унюхал в происходящем нечто необычное.
Здесь гремела музыка и царила праздничная суета, в то время как в столице Чанъани, отстоящей на тысячу ли, и император, и канцлеры также обсуждали это дело.
В одном из боковых павильонов по левую руку от Тайцзидянь нынешний Сын Неба, танский император Сюань-цзун, беседовал со своим самым доверенным евнухом Гао Лиши. Тонкий голос Гао Лиши затянул под сводами павильона:
— Шаг, предпринятый вашим величеством, поистине мудр. По моему скромному разумению, нынешняя поездка Жуй-вана от имени государя имеет троякое значение. Во-первых, его высочество сможет своими глазами оценить нравы простого народа в поездке, дабы расширить кругозор и держать слух и зрение открытыми. Во-вторых, это послужит хорошей демонстрацией силы для приграничных земель, дабы военачальники там имели войска, но не смели и помышлять о неповиновении. В-третьих, это станет отличной закалкой для самого Жуй-вана. Так что мудрости вашего величества нет предела.
Он не знал, что в мыслях Сюань-цзуна помимо всего этого крылись и другие соображения, начало которым положил один случай с объездкой коня.
Более месяца назад ансийский великий протекторат Ван Чжунсы преподнес в дар партию прославленных арабских скакунов. Один из них никак не поддавался укрощению, как ни старались самые отважные стражники, и даже покалечил нескольких человек. Как раз в тот день Ли Ю по императорскому повелению прибыл во дворец и, увидев коня, вопреки уговорам окружающих пожелал попытаться его объездить. Сюань-цзун и сам хотел посмотреть, есть ли у этого его сына задатки полководца, а потому сразу дал согласие. Однако он никак не ожидал, что этот сын извлечет тяжелый молот и заявит: если коня не удастся укротить, он будет бить его молотом до тех пор, пока тот не покорится. Эта сцена мгновенно напомнила ему услышанные в детстве от старого слуги рассказы о временах императрицы У — сходство было поразительным. В тот момент старик, десятилетиями правивший эпохой мира, вдруг ощутил страх. Небывалое чувство бессилия и ужаса, словно теневая сеть, безжалостно опутало его со всех сторон, лишая возможности дышать.
Чем в итоге закончилось укрощение свирепого скакуна, император не ведал. Позже до него дошли слова стражников о том, что молотом коня бить не стали: якобы между Ли Ю и животным возникла особая связь — по словам очевидцев, юноша лишь погладил коня по гриве пару раз, после чего вмиг взлетел в седло и уверенно устроился на его спине. Даже несмотря на это, с того самого дня Сюань-цзун потерял покой и сон. Не находя выхода, он как раз принял пришедшего с докладом Ли Линьфу, который расписал, что Жуй-ван молод и воинственен, а потому способен справиться с важным поручением, и его следует закалить в деле.
Так и зародилась вся эта история. С тех пор Сюань-цзун больше не был близок с Ли Ю по-прежнему, однако по-настоящему горячо любил сына. Опасаясь, что тому неизменно придется вступить в схватку с врагами, он специально отобрал элитный отряд гвардейцев в качестве личной охраны. Ибо с той самой минуты Сюань-цзун твердо решил вырастить из него полководца императорского рода наподобие вана Цзянся Ли Даоцзуна или вана Синьаня Ли Вэя, а вовсе не наследника престола, о чем он некогда смутно подумывал.
Сам же Ли Ю и понятия не имел об этих перипетиях. Просто в тот момент, увидев лошадь, он вспомнил историю об укрощении коня императрицей У Цзэтянь и решил повторить ее трюк, но в самый последний момент в памяти вспыхнул образ Александра Македонского, объезжавшего Буцефала, и он применил ту самую методику. К счастью, по воле случая этот способ сработал — не случись этого, Сюань-цзун, пожалуй, и вовсе перестал бы обращать на него внимание. Позднее Ли Ю пытался выведать у придворных евнухов подоплеку всей этой истории, поскольку так до конца и не понял, почему его отправили в эту поездку от лица императора. Евнухи изъяснялись туманно, но, сопоставив их слова, Ли Ю догадался обо всем примерно на девяносто процентов и тогда лишь вздохнул: «Служить государю — всё равно что спать рядом с тигром, древние не лгали». Но это уже совсем другая история.
http://bllate.org/book/25198/3001652
Готово:
