Сегодня выдался редкий солнечный день. В весеннем мартовском воздухе ещё чувствовалась зимняя стужа, но телега Нин Чанфэна ехала неторопливо, и до деревенских ворот они добрались только часа через четыре.
Увидев издалека раскидистую плакучую иву у пруда, Нин Чанфэн сбавил ход и оглянулся.
Жун Янь отрешенно и безвольно съежился под одеялом. Неяркие лучи солнца падали на его бледное, почти прозрачное лицо, похожее на пригоршню ещё не растаявшего ранневесеннего снега.
Цзин Тайлань неотступно сидел рядом с Жун Янем, поднимая на него глаза и доверчиво улыбаясь.
Нин Чанфэн протянул руку и потрепал пушистую макушку малыша:
— Ни о чем не беспокойся, просто следуй за мной.
Цзин Тайлань кивнул, не до конца понимая смысл слов.
Было ещё далеко до страды, и на главной улице деревни Гусин тут и там кучками толчли бамбук праздные сельчане. Заметив возвращающегося Нин Чанфэна, они с улыбками замахали ему:
— Ого, Нин Гэ'эр вернулся! Чего хорошего нынче прикупил?
Жизнь в глуши была бедной, и деревенские жители выбирались в город за хозяйственными обновками в лучшем случае раз в месяц. Не то что Нин Чанфэн — тот каждые три дня бегал в город сбывать добытую дичь. К тому же он был щедр и часто приносил местным детям какие-нибудь фрукты или сладости, так что со временем заслужил в деревне хорошую репутацию.
Он ловко спрыгнул с телеги, сначала спустил на землю Цзин Тайланя, а затем усадил Жун Яня себе на спину.
Нин Чанфэн ничего не объяснил. Зеваки повытягивали шеи, разглядывая телегу, а когда разглядели мужчину невероятной красоты и похожего на нефритового ангелочка ребенка, тут же обступили их со всех сторон, наперебой принимаясь шумно судачить.
Из-за приоткрытой двери доносился резкий, пронзительный голос, не умолкавший ни на секунду. Нин Чанфэн пропустил его мимо ушей, опустил Жун Яня на единственную жесткую кровать и приложил тыльную сторону ладони к его лбу.
Нин Чанфэн ответил коротко и ясно:
— Подобранные.
Улыбка на лице Чжао Сяочжи застыла. Она ткнула пальцем в старшего и младшего:
— Это еще кто такие?
Нин Чанфэн подхватил Цзин Тайланя на руки и обратился к односельчанам:
— Малыш дичится, не пугайте его.
Нин Чанфэн со всеми поздоровался и покатил телегу к дому.
Взгляд Нин Чанфэна на мгновение задержался на руке, вцепившейся в его одежду, но он тут же неестественно отвлекся и сказал:
— Пустяки. Сейчас я заставлю ее умолкнуть.
Снаружи раздался громкий стук — Чжао Сяочжи колотила в дверь, сопровождая удары безобразной руганью.
Чжао Сяочжи подбежала ближе, пытаясь выхватить у него поклажу и помочь разгрузить телегу, но Нин Чанфэн отстранился.
Издалека завидев Нин Дагу и Чжао Сяочжи, которые стояли у калитки и угодливо кланялись кому-то на прощание, Нин Чанфэн повернул к дому и только усилил шаг — от увиденного их лица засияли еще больше.
Нин Чанфэн украдкой сжал запястье, за которое только что держались, подавляя странное волнение внутри, и небрежно снял со стены охотничий нож.
Прошло несколько мгновений, прежде чем Жун Янь пришел в себя. Словно обжегшись, он разжал пальцы и на миг растерянно замер.
На телеге оставался еще один человек, укутанный с головы до ног. Услышав слова Нин Чанфэна, толпа втянула обратно свои длинные шеи и с неохотным любопытством разошлась.
Не дожидаясь ответа от Чжао Сяочжи, он махнул рукой, подзывая Цзин Тайланя, занес Жун Яня в небольшую комнатушку справа от кухни и задвинул изнутри засов.
— А ну пусти... — не ожидая, что дверь распахнется так резко, Чжао Сяочжи споткнулась и чуть не упала носом в грязь.
И с чего это он вдруг схватил за руку какого-то гэ'эра? До чего же бесстыдно.
А тот стоял неподвижно.
Цзин Тайлань отроду не видел ничего подобного. Испуганно сжавшись, он сделал пару шагов назад и во все глаза уставился на окружившую их толкучку.
— Ах ты сукин сын, шкура подзаборная, живешь на всем готовом, жрешь мое, кто тебе разрешил кого-то в дом тащить?!
Жун Янь открыл глаза и перехватил его руку. На дне его темных, как омут, глаз плескалось раскаяние. Он слегка приоткрыл губы:
— Прости...
Нин Чанфэн с мрачным, ледяным выражением лица заслонил собой дверной проем, не позволяя заглянуть внутрь ни на дюйм.
— А ну отправляй этих двоих туда, откуда приволок! Нам в доме дармоеды не нужны! — разглядев на телеге грудного младенца и умирающего мужчину, она сразу смекнула, что оба будут только переводить зерно и палец о палец не ударят.
Нин Чанфэн усмехнулся:
— А когда это ты меня содержала?
Чжао Сяочжи подавилась словами. Ее лицо то бледнело, то багровело. Ткнув Нин Чанфэна пальцем в нос, она завопила:
— Какую ты, падаль, чушь несешь! Мы с твоим отцом в трескучие морозы подобрали тебя, с ложечки выкармливали кашей да молоком, столько лет и кормили, и одевали! Как земля носит такого неблагодарного ублюдка?!
С этими словами она попыталась вцепиться Нин Чанфэну в лицо.
Прожив в этом доме столько лет, Нин Чанфэн давно привык к подобным бабьим скандалам. Выхватив охотничий нож, он со всего маху вонзил его в деревянный косяк — раздался сухой треск, и лезвие вошло в дерево почти на треть.
Этот прием возымел действие: Чжао Сяочжи остолбенела и замерла на месте с открытым ртом.
Скользнув взглядом по ней и по окаменевшему следом Нин Дагу, Нин Чанфэн угрожающе произнес:
— Внутри — благородный человек из высших кругов, ему нельзя волноваться. Если кто-то из вас еще раз поднимет шум, я вам головы с плеч посрубаю.
С этими словами он с грохотом захлопнул дверь, и в комнате наконец воцарилась тишина.
Снаружи Чжао Сяочжи шумно перевела дыхание, прижимая руку к груди, и зло сплюнула на землю, пытаясь сохранить лицо:
— Тьфу! Полудохлая калека, какой еще благородный человек, совсем парень рехнулся!
Однако в дверь больше колотить не смела — охотничий нож всё так же торчал в косяке.
Маленькая комната была темной и низенькой. Окно, прорубленное с северной стороны, пропускало лишь скудные лучи света, едва позволявшие разглядеть обстановку.
Простая кровать из грубых досок стояла на кирпичных подпорках для защиты от змей и насекомых. На глинобитных стенах висели нехитрые охотничие снасти: лук, колчан со стрелами, рогатка. Тот самый нож, которым Нин Чанфэн запер дверь, висел среди них.
Так он охотник, неудивительно, что ему удалось выменять ее с Цзин Тайланем на одну-единственную шкуру красной лисицы.
Подумал Жун Янь, как вдруг Нин Чанфэн снял со стены рогатку и бросил ему:
— Я схожу в горы, ждите меня здесь.
Жун Янь через силу улыбнулся и кивнул.
Когда Нин Чанфэн ушел, Цзин Тайлань послушно притащил табурет и, кряхтя от усердия, задвинул засов.
Наступало время ужина. Из соседней кухни один за другим доносились аппетитные запахи. Прижав ладони к урчащему животу, Цзин Тайлань присел рядом с Жун Янем, сжавшись в комочек, и изо всех сил старался перебороть голод.
После побега из дворца, преследований, похищений, побоев и унижений маленький мальчик словно вмиг повзрослел: даже когда в животе от голода начинало болезненно колоть, он не смел издать ни звука.
Жун Янь то погружался в забытье, то приходил в себя, не имея возможности позаботиться о ребенке. В полумраке он лишь чувствовал, как малыш забрался на кровать, не смея даже коснуться его одежды, свернулся крошечным клубочком и зашептал про себя, что вовсе не хочет есть.
Нин Чанфэн тем временем поднялся в горы.
Сегодня ему крупно повезло: в одну из ловушек попался дикий кролик, а неподалеку удалось обнаружить гнездо с фазаньими яйцами. Помня о том, что дома голодные взрослый и ребенок, он прибавил шагу, но горные тропы оказались извилистыми и далекими, так что вернулся он домой далеко заноза.
Большинство деревенских изб уже погрузились во тьму. Пробираясь по улице под непрекращающийся лай собак, он подошел к дому и обнаружил, что ворота ожидаемо заперты на замок.
Нин Чанфэн перебросил кролика через забор, прижал к груди яйца и, сделав пару шагов назад, легко перемахнул через ограду.
Во дворе царила тишина — Нин Дагу с женой уже спали.
Подобрав кролика, Нин Чанфэн постучал. Изнутри посчастливился радостный возглас Цзин Тайланя, дверь отворилась, и малыш крепко обнял его за ногу.
Нин Чанфэн потрепал его по макушке:
— Проголодались?
Цзин Тайлань заплаканно закивал.
Нин Чанфэн помахал перед ним кроличьими ушами:
— Сейчас будем готовить тушеного кролика в красном соусе. Поможешь мне.
Он провел Цзин Тайланя на кухню и зажег масляную лампу, тусклый свет которой осветил небольшой угол.
— Умеешь разводить огонь? Подкладывай хворост в печь. — Нин Чанфэн зажег лучину, пододвинул Цзин Тайланю низкую скамеечку и принялся за дело со всей серьезной основательностью.
Цзин Тайлань ухватился двумя руками за сухие ветки толще собственного запястья и напустил на себя столь свирепое выражение лица, какого не бывало даже на придворных церемониях.
— Умею!
Нин Чанфэн усадил его на скамеечку, а сам вышел во двор, чтобы быстро и ловко содрать шкуру с кролика и разделать тушку.
Из родительской спальни доносились крики и ругань Чжао Сяочжи, но Нин Чанфэн даже не повернул головы.
Вернувшись с разделанным мясом, он застал Цзин Тайланя за тем, что тот упорно запихивал в топку ветку за веткой. Черного дыма становилось все больше, и огонь начал затухать.
— Так нельзя. — Нин Чанфэн кочергой воротнул угли в печи, спасая погасающий огонь.
Лицо Цзин Тайланя раскраснелось от едкого дыма, нос и щеки покрылись черными сажевыми разводами. Чувствуя себя виноватым, он прижал колени друг к другу и, заложив руки за спину, забился в угол.
Обернувшись и заметив, что ребенок сам ушел в угол, Нин Чанфэн не сразу сообразил, в чем дело. Но котелок уже раскалялся, и он торопливо бросил:
— Иди к своему отцу, остальное я сам доделаю.
Цзин Тайлань послушно опустил голову и заковылял прочь.
Нин Чанфэн не стал забивать себе голову. Плеснув в котел щедрую порцию масла и дождавшись, пока оно зашкворчит, он бросил внутрь крольчатину. По кухне поплыл аппетитный аромат обжаренного мяса, после чего он накрыл котел крышкой, убавил огонь и оставил блюдо тушиться.
Запахи струились вокруг, возбуждая зверский аппетит.
В главной комнате наконец умолкли — видать, у них не хватило смелости высунуться наружу, опасаясь, что тот и впрямь отрубит им головы.
А началось все с того самого дня, когда Нин Чанфэн только попал в этот мир.
В ту пору первоначальному владельцу тела было восемь лет. Чжао Сяочжи на старости лет родила долгожданного сына и стала относиться к пасынку еще хуже, иной раз по двое-трое суток моря его голодом и давая лишь чашку жидкой похлебки с мякиной. Мальчику приходилось выполнять тяжелую крестьянскую работу, а когда голод донимал совсем сильно, он убегал в горы искать дикие ягоды. Нин Чанфэн вселился в это тело как раз посреди ледяной зимы: прежний хозяин замерз насмерть у подножия горы, и дикие псы уже обнюхивали его труп, но Нин Чанфэн, незадолго до этого попавший сюда из эпохи конца света, отчаянно забил бродячую псину голыми руками и чудом выжил.
После этого Нин Чанфэн приволок тушу собаки к дому и на глазах у ошеломленных Нин Дагу и Чжао Сяочжи отрубил животному голову. Он заявил, что отныне они ведут раздельное хозяйство, оставаясь под одной крышей, и если те посмеют снова обижать его, он заявится среди ночи и свернет шеи всем домочадцам.
Супруги были до смерти напутаны.
Дурная слава Нин Чанфэна мигом разлетелась по всей округе, и парни из окрестных деревень обходили его стороной — кто бы осмелился взять в мужья такого буяна?
Впрочем, самого Нин Чанфэна это ни капли не волновало.
Навыки охотника, пробудившиеся у него благодаря опыту выживания в схватках с зомби из прошлой жизни, позволяли ему проводить большую часть времени в лесу. Если бы не опасения за еще не зажившие раны Жун Яня, он бы давно утащил его жить в глушь.
Ароматный, блестящий от жира тушеный кролик был готов. Нин Чанфэн выловил из бульона сваренные вкрутую фазаньи яйца — белые и нежные, они отлично впитывали мясной дух и разжигали аппетит с новой силой.
Цзин Тайлань уплетал за обе щеки, блаженно болтая ногами, которые не доставали до пола.
Взгляд Нин Чанфэна невольно потеплел. Десять лет одиночества в мире постапокалипсиса приучили его ценить простое тепло человеческого очага, перед которым он всегда был беззащитен.
К счастью, теперь он больше не одинок.
http://bllate.org/book/25138/2989256
Готово:
