Поселок Лумин.
Это был небольшой пограничный городок на юге, подчинявшийся уезду Цинхэ в Ичжоу, и важнейший стратегический военный пункт на южной границе Государства Бэйчжао.
Но всё это не имело никакого отношения к Нин Чанфэну.
Допив со дна миски последние капли супа с лапшой, он мысленно посетовал на стремительный рост цен и достал из-за пазухи три медные монеты, чтобы расплатиться.
Прохожие то и дело бросали на него любопытные взгляды.
Нин Чанфэн давно привык к этому, а потому не обращал внимания. В руке он держал бамбуковую клетку, накрытую грубой тканью, внутри которой сидела живая лисица с ярко-красной шерстью.
Он прикидывал в уме: если добавить выручку за эту пойманную им лисицу, как раз наберется двадцать лянов так называемого налога на самостоятельное хозяйство. Это позволит ему наконец порвать с присосавшимися к нему приемными родителями, а дальше — простор для воли, и он сможет жить так, как ему захочется.
Шел уже семнадцатый год с тех пор, как он попал в этот мир.
В прошлой жизни он погиб в схватке с зомби и думал, что на этом всё кончено, но неожиданно его душа перенеслась в нынешнее тело, заменив прежнего владельца.
Заметив, что перед ним рослый, крепкий гэ-эр в простой одежде, владелец лавки вытаращил глаза и грубым голосом рявкнул:
— Советую тебе не совать нос в чужие дела! Эти двое куплены мной по всем правилам, как рабы, и даже если я забью их до смерти, тебя это не касается, усек?
Торговец попытался надавить сильнее, но вдруг обнаружил, что рука, сжимавшая его запястье, словно скована железными тисками, и он не может сдвинуть ее ни на миллионную долю дюйма.
Нин Чанфэн опустил взгляд: за его полу подол ухватился малыш лет двух-трех. Лицо ребенка было чумазым, на нем болтался слишком большой балахон из грубой ткани, а в разгар холодного зимнего месяца он стоял босиком, и подъемы его ног покраснели от мороза.
Впрочем, те деревенские мужики, что сидели целыми днями под акацией, ковыряли в носу от безделья и без конца судачили про проходящих мимо девушек или гэ-эров, тоже не вызывали у него ни малейшего уважения.
Суженый мой, суженый, где же ты? Скинь мне свои координаты, а?
Мысленно вздохнув, он тем не менее шагал быстро, неся клетку и спеша к ресторану на углу улицы.
— Ах ты паршивец, еще вздумал убегать! Нарвался, да? А? — с этими словами он принялся крутить кожу на руке ребенка.
Хозяин ресторана В гостях у гостя по имени Тун вел с ним дела уже много лет. Честный и щедрый человек, он всегда давал за хороший товар на пару фэней больше, чем остальные рестораны, поэтому Нин Чанфэн обычно сбывал всю добычу из горы именно ему. Это касалось и рыжей лисицы.
От злости торговец крутил всё сильнее, и проходящие мимо люди, привлеченные шумом, сбежались посмотреть на представление.
При этой мысли Нин Чанфэн тихо вздохнул.
Занесенная для удара рука оказалась перехвачена за запястье.
Ребенок судорожно вцепился в полу его одежды; в его глазах страх смешивался с робкой надеждой, и он снова и снова твердил:
— Спаси нас...
Нин Чанфэн проследил за направлением его пальчика.
В следующий миг мальчик внезапно встрепенулся, словно испуганный заяц, и попытался броситься бежать, но кто-то схватил его за воротник сзади и приподнял над землей под ругань разъяренного торговца.Этот мир очень похож на древнюю Землю, но есть и отличия: например, здешние люди делятся на мужчин, женщин и гэ-эров. У гэ-эров есть как внешние мужские половые признаки, так и женская репродуктивная система; они могут как брать жен, так и выходить замуж. Однако из-за небольшого числа женщин в Государстве Бэйчжао и постоянных войн, приведших к резкому сокращению населения, правительство ради поощрения рождаемости искусственно причислило гэ-эров к женскому полу: им полагалось носить женские наряды, учиться краситься и мазаться румянами, а также жеманиться. Гэ-эры вроде Нин Чанфэна — высокого и красивого, почти ничем не отличающегося от обычного мужчины, если не считать родинку плодовитости между бровей, — встречались крайне редко.
Ребенок громко заревел от боли и принялся колотить его кулаками и ногами:
— Плохой человек, отпусти меня обратно, вы все плохие...
— Будь милосерден, не суди строго, он ведь совсем ребенок. Хватит уже, — сказал Нин Чанфэн, одной рукой сжимая запястье торговца.
Хотя его сексуальная ориентация была традиционной для мужчин, и он не зацикливался на том, быть ли сверху или снизу, до такой степени он все же не опустился бы.
Вдруг кто-то потянул его за штанину.
Когда он только попал сюда, у Нин Чанфэна нашлось бы с десяток крепких выражений на тему своего нового статуса гэ-эра, но сейчас он уже смирился.
По сравнению с жизнью в эпоху апокалипсиса, когда приходилось спасаться от зомби и вечно прятаться, нынешняя жизнь была просто прекрасна.
— Все еще ругаешься? Смотри у меня, прибью! — заметив, что зеваки начинают тыкать в него пальцами, торговец рассвирепел и занес руку, намереваясь залепить ребенку пощечину.
Только тогда Нин Чанфэн заметил, что в углу лежит еще один человек, укутанный в грязное рваное ватное одеяло, с растрепанными волосами, закрывавшими лицо, так что было невозможно разобрать его черты.
Перед ним торчала соломинка, означавшая, что человека выставили на продажу.
Ичжоу находился на стыке границ Государства Бэйчжао и Наньчжао, между двумя странами то и дело вспыхивали трения, поэтому здесь часто можно было встретить беженцев, которые от безысходности втыкали в волосы соломинки и продавали себя — лишь бы выжить в чужом доме.
Некоторые хозяева, если купленный человек не подходил им по хозяйству, перепродавали его, и этот торговец считал себя ужасным неудачником. Сам он был деревенским мясником и законченным игроком; случайно купив у бродячего торговца эту парочку — взрослого и ребенка, — он поначалу рассчитывал сорвать куш. Ему обещали писаного красавца-гэ-эра, которого можно за солидную сумму пристроить в веселый дом Циньфэн, да и ребенок выглядел премилым — его бы наверняка удалось дорого сбыть в богатый дом в качестве пажа. Кто же знал, что после покупки обнаружится: этот мужчина — инвалид с парализованными ногами, при смерти.
Даже его ярко-красная родинка плодовитости оказалась нарисована киноварью!
Хоть этот болезненный чудак и уродился красавцем, толку-то, если он мужчина! К тому же с самого момента покупки он метался в лихорадке и был без сознания, и кто знает, когда он откинет концы — избавиться от него нужно было немедленно!
Видя, что Нин Чанфэн молча смотрит в угол, торговец прищурился и презрительно бросил:
— Чего уставился? Тебе-то по карману?
Нин Чанфэн пропустил его провокацию мимо ушей и спросил:
— Откуда они родом? Есть ли у них близкие?
Торговец ответил:
— Да откуда мне знать? Подписали контракт о продаже и перешли в сословие рабов, мало ли кем они были до этого. Не мешай мне торговать, а не то я позову стражу и обвиню тебя в нарушении общественного порядка!И в этот момент лежавший в углу человек шевельнулся. Пряди длинных распущенных волос упали на лицо, открывая кожу, пылающую от жара.
Любому было ясно: если позволить ему и дальше так гореть, он неизбежно умрет.
— Эй, ты что делаешь?! — завопил владелец лавки, бросаясь за Нин Чанфэном.
Тот уже опустился на колени перед потерявшим сознание мужчиной и, отводя с его лица спутавшиеся пряди, бросил лавочнику:
— Раз уж собрался продавать, дай сперва покупателю товар рассмотреть.
Лавочник подавился словами и недовольно пробормотал:
— …Да по карману ли он тебе? Смотри не испорти товар…
Нин Чанфэн пропустил его слова мимо ушей. На самом деле, стоило ему разглядеть лицо незнакомца, как у него перехватило дыхание.
Черты лица этого человека были безупречно красивы: брови — словно туманные дали на далеких холмах, переносица — высокая и прямая. Губы потрескались от сильного жара, но даже так угадывался их изящный изгиб. На щеках цвел яркий румянец, и даже сейчас, докатившись до того, чтобы лежать вповалку в грязном углу на продажу, он не мог скрыть благородства, струящегося из каждого движения его глаз.
Он… невероятно зацепил его сердце.
И правда старый бесстыдник.
Мысленно поругав себя, Нин Чанфэн тем не менее не сводил глаз с лица мужчины, даже не думая отстраняться.
Тут лавочник грубо рявкнул:
— Берешь или нет? Если нет, то проваливай!
Нин Чанфэн только тогда опомнился, но не успел ничего сказать, как его за ноги ухватил ребенок. Малыш еще не сменил молочные зубы и, горько плача, запричитал:
— Пожалуйста, спасите папочку! Я ем совсем чуть-чуть, я могу помогать вам по хозяйству, папа скоро умрет, у-у-у…
Нин Чанфэн улыбнулся, указал на мужчину и спросил:
— Ты его родной сын? А вдруг я тоже плохой человек?
Мальчик, размазывая по лицу слезы, посмотрел то на него, то на лежащего на земле мужчину и неуверенно ответил:
— Н-нет… он дядя.
В Государстве Бэйчжао существовал обычай называть дядюшек по отцовской линии просто отцами — для большей близости, так что в этом не было ничего удивительного.
У Нин Чанфэна отлегло от сердца наполовину, и он продолжил расспросы:
— А жена у него есть?
Жена?
Мальчик вспомнил обычный нрав своего дяди, невольно передернул плечами и совершенно не смог представить себе женщину, способную совладать с ним, поэтому затряс головой, как китайский барабанчик:
— Нет-нет!
— А невеста, сердце отдавшая?
— Нет-нет.
— Старики в роду живы?
— Нет-нет.
Видя, что Нин Чанфэн продолжает допрос с пристрастием, лавочник нетерпеливо перебил его:
— Наспрашивался? Ты же гэ-эр, неужто собрался выкупить его и жениться?
— Именно так, — ответил Нин Чанфэн.
Лавочник онемел от изумления.
Убедившись, что у мужчины чистая репутация и за ним не тянется шлейф бурных романов, Нин Чанфэн коснулся его запястья, якобы проверяя пульс, а на самом деле впустил в его тело крошечную каплию сверхспособности.
Это было единственное, что он принес с собой из мира апокалипсиса. Позже он случайно выяснил, что в этом мире сверхспособности называют не иначе как Внутренней энергией. Разница заключалась лишь в том, что здешние обитатели развивали Внутреннюю энергию с помощью боевых искусств для укрепления здоровья, тогда как ему достаточно было поглощать духовную энергию растений и преобразовывать ее в собственную силу. Эта энергия звалась силой дерева и обладала целительным эффектом.
Тяжелое дыхание мужчины выровнялось, длинные ресцы, подобные перьям ворона, слегка затрепетали, и он открыл глаза.
Его глаза под стать всему облику: зрачки черны, как смоль, а на самом дне таится туманная чернота чернил. Стоило случайно заглянуть в них, как впору было ощутить опасность, словно стоишь на краю бездны.
Нин Чанфэн: …Как щекочет нервы… Но ему нравится.
Его пальцы уже заныли от того, как крепко их сжал больной. Мужчина приоткрыл рот и хриплым, сорванным голосом выдавил:
— Кто ты… почему я здесь?
Жун Янь обнаружил, что в его голове царит абсолютная пустота.
Он не помнил, кто он такой, где его дом, где он находится и кто этот гэ-эр, стоявший перед ним и похожий на юношу.
В памяти всплывало лишь то, что он, кажется, бежал, прихватив ребенка, когда некто загнал их в угол, заставив сорваться в горную пропасть, после чего он потерял сознание.
А когда очнулся, какая-то густо накрашенная деревенская баба с договором о продаже на руках сбыла его вместе с ребенком какому-то богатею, но тот, обнаружив обман, перепродал их дальше…
Сколько же рук сменил этот товар?
В глазах Жун Яня промелькнуло замешательство, но его тут же прервал голос Нин Чанфэна:
— Я хочу выкупить тебя и жениться. Ты согласен?
Выкупить и жениться?
Разве суть от этого меняется? Теперь он числится в рабских списках и не властен над собственной судьбой. Спрашивать, согласен ли он — все равно что выискивать вшей на лысой голове: не больше чем излишняя хлопота.
В глазах Жун Яня промелькнула горькая усмешка, впрочем, упускать шанс он тоже не собирался.
Лучше уйти с этим гэ-эром, чем не пойми кому перепродаваться, пока не сгниешь в грязи. По крайней мере, удастся сохранить жизнь, а там видно будет…
Что будет потом?
Жун Янь понял, что начисто позабыл об этом.
Горечь на дне его глаз стала еще гуще, но решение в сердце уже созрело. Жун Янь опустил ресцы, принимая покорный вид:
— Ноги мои покалечены, а тело разбито. Боюсь, в поле я тебе помощник некудышный. Прошу лишь об одном: дай приют мне и Цзин Тайланю. За твою великую милость я отплачу в следующей жизни, даже если придется вить веревки из травы.
Нин Чанфэн откинул рваное ватное одеяло и только тут заметил, что в каждое из коленей мужчины было забито по железному гвоздю. Шляпки торчали наружу, размером с ногтевую пластину, намертво застряв в хрящах, да так, что тот даже ходить не мог.
Какая же страшная вражда заставила кого-то поступить с ним столь жестоко?
С негодованием подумал Нин Чанфэн, поднимая стоявшую рядом с ним корзину и отдергивая грубую ткань: под ней обнаружилась красивая лиса с огненно-рыжей шкуркой.
У лавочника глаза на лоб полезли.
— Эта лиса — в обмен на этих двоих.
— По рукам!
Забрав у лавочника договоры купли-продажи обоих, Нин Чанфэн тщательно сверил отпечатки пальцев, убедился в их подлинности и только тогда спрятал бумагу за пазуху. Он взвалил на спину Жун Яня, который из-за жара снова погружался в забытье, и тихо произмолвил:
— Держись, я отведу тебя к лекарю.
http://bllate.org/book/25138/2989254
Готово:
