В эту эпоху использовали официальное письмо — лишу. Хотя я с горем пополам могла кое-как распознать всё целиком, писать его я почти не умела. Будучи полным дилетантом, я принялась учить других, но, к счастью, оба моих ученика оказались не глупы — пожалуй, тут лучше подойдёт слово «умны», особенно товарищ Вэй Эрлан. От его усердия и старания у меня оставалось лишь одно: снять шляпу перед ним.
— Сегодня мы сначала изучим... — я прокашлялась и приняла суровый вид. — «Цзы» — это твоё второе имя, а «цзинь» означает воротник. Это стихотворение выражает тоску. Можно сказать, что это тоска по возлюбленному, а можно — тоска по родным и друзьям...
— Юй-нян! Юй-нян!
— Э-э... Выучил наизусть?
Маленький Эрлан застенчиво кивнул. Я изумилась:
— Так быстро?!
— Э-э... — он выглядел довольно растерянным.
Я невольно рассмеялась и потрепала его по волосам:
— Мой Эрлан и вправду такой умный! Ну-ка, расскажи мне.
— Зеленеет твой воротник...
Голосок младшего Вэй Эрлана был чистым и звонким, как и полагается в отрочестве, — словно звенящий горный ручей. Я невольно улыбнулась, с одобрением кивнула и уже собиралась заговорить, как подал голос наш малыш:
— Юй-нян, я тоже выучил.
Э-э, ладно. Пожалуй, к этим двоим слово «умны» тоже не вполне применимо.
Конечно, с этим малышом я церемониться вовсе не собиралась: как только он закончил декламировать, я тут же схватила его и хорошенько *** [потискала], после чего принялась учить их обоих писать.
— Вот это называется тушью, а это — чернильницей. Наливаете сюда немного воды и вот так, круговыми движениями, медленно растираете...
У каждого свои требования к густоте туши, со временем, когда привыкнете писать, вы сами найдёте то, что нужно. А теперь берём кисть... — я достала размоченную в воде кисть. — Обмакиваем в тушь и пишем на бамбуковых планках или шёлке... Впрочем, пока мы будем писать просто на столе, а после окончания всё сотрём. Кисть нужно держать вот так: нажимать не слишком сильно, но и не слабо.
Я продемонстрировала горизонтальную черту.
— На самом деле я и сама не слишком хорошо умею писать. Вы просто тренируйтесь по этой книге, со временем рука сама привыкнет. Эрлан, давай.
Младший Эрлан взял кисть с некоторым трепетом, его рука невольно дрожала. Я накрыла его ладонь своей и повела его запястье:
— Не бойся. Рука должна быть твёрдой, усилие идёт от запястья. Держи вот так, пальцы немного раздвинь... Правильно, у тебя длинные пальцы, они отлично подходят для письма. Не бойся, вначале у всех так, попишешь побольше — и всё получится.
Он постепенно успокоился и вывел черту. Боясь, что он будет испытывать напряжение, я повернулась, чтобы позаниматься с малышом. Что ж, короткими пальчиками малыша было трудно удержать даже кисть, поэтому я обхватила его ручку и вывела иероглиф «цзинь». Посмотрев на него добрую половину дня, он выдал вывод:
— Получилось намного страшнее, чем в книге.
Это был сокрушительный удар по моему самолюбию! Зарабатывать на кусок хлеба своим трудом — дело нелёгкое!
Когда члены семьи Вэй вернулись, Вэй Эрлан с замиранием сердца передал ещё немного медных монет, среди которых затесались и два маленьких кусочка серебра. Матушка Вэй тотчас оживилась:
— Откуда столько?
— Это... это господин Дунфан. К нему часто приходят знатные люди гадать. Юй-нян велела мне мастерить изящные безделушки, и тем богачам они очень полюбились. Покупая их, они часто доплачивают сверх меры. А эти два кусочка серебра пожаловала одна барышня — сказала, что Баобао ещё мал, ей стало его жалко, вот она и дала денег, чтобы он купил себе фруктов.
Матушка Вэй от радости принялась бесконечно охать и причитать, напутствуя Вэй Эрлана хорошенько поблагодарить шарлатана Дунфана. Она выудила из кучки монет десять штук:
— Вот это оставь себе, купишь чего-нибудь вкусного.
Вэй Эрлан покраснел и запротестовал, но матушка Вэй силой сунула деньги ему в руку:
— Не съешь сам — так купи Юй-нян и малышу гостинцев, пусть побалуют себя.
Лицо Вэй Эрлана покраснело ещё сильнее. Разумеется, не от умиления, а от стыда. Некоторый человек, знавший обо всём исхода дела, испугался, как бы тот не проговорился, и поспешно утянул его за рукав, сладко улыбнувшись:
— Спасибо, матушка! Эрлан, я хочу леденец на палочке, пойдём купим!
В ту пору товарищ Вэй Эрлан был человеком чрезвычайно податливым: решив, что я и вправду захотела сладкого, он послушно с зажатыми в кулаке монетками последовал за мной.
Есть крылатая фраза: «Строить своё счастье на чужом несчастье». Товарищ Цю У страдал, шарлатан Дунфан радовался, и мы тоже радовались. По мере того как слава шарлатана Дунфана крепла, статус людей, приходивших к нему, неуклонно повышался. Мастеровые поделки товарища Вэй Эрлана пользовались огромной популярностью у богатеев; цена была вторична, главное — щедрые чаевые.
Я очень быстро уловила эту закономерность, и теперь, когда прилично одетые служанки и слуги приходили справиться о цене, я прежде всего озаряла их сладкой улыбкой и необычайно скромно произносила:
— Для этих деревенских поделок огромная честь — привлечь внимание сестрицы (братца). Разве смеем мы говорить о деньгах, что лишь оскорбят слух сестрицы (братца)?
После нескольких порций таких лести и уговоров служанки и слуги обычно оставляли сумму, многократно превосходившую стоимость вещицы, и не забывали похвалить: надо же, какая кроха, а язык подвешен мастерски. А если лично обращались знатные барышни или молодые господа, награда оказывалась и вовсе баснословной. Подводя итог: хотя Вэй Эрлан отдавал матушке Вэй немало денег, львиная доля по-прежнему оседала у него в руках.
Совершивший неблаговидный поступок Вэй Эрлан, к которому матушка питала столь нежную заботу, явно пребывал не в лучшем расположении духа. Он уныло наблюдён за тем, как мы уплетаем леденцы на палочке. Малыш заметил это и озадаченно спросил:
— Дядя, ты недоволен?
Вэй Эрлан смущенно покачал головой. Я же заметила с усмешкой:
— Если на душе скребут кошки, не делай дурных поступков.
Он подавился воздухом. Я сунула ему в рот свой леденец:
— Пойдём купим Второй сестре головной платок. На прошлой же неделе она говорила, что хочет сливово-красный, верно?
Его рот оказался забит под завязку, и он что-то невнятно забормотал. Я приподняла бровь:
— Что ты говоришь? Предоставь это мне: ты у нас благородный муж, а я — мастак молоть чепуху.
Боясь, как бы Вэй Эрлан не проболтался, я таскала его за собой, обойдя едва ли не все лавки с платками, и только после этого мы повернули назад. Во дворе семьи Вэй царила темнота. Решив, что они уже легли спать, я поспешно убавила шаг. Однако, едва добравшись до дверей, я услышала голоса матушки Вэй и Второй сестры Вэй. То и дело повторялось моё имя, так что я поневоле замерла на месте, жестом велев соблюдать тишину, и прижалась к стене.
Голос матушки Вэй звучал слегка раздраженно:
...Ты просто близорука. Стоит ли из-за какого-то платка заводить разговор снова и снова?
Красивый же! Ну подумаешь, платок, а она меняет наряды каждый день, выглядит краше знатных барышень в золоте и серебре.
Красивый или нет, а те два сундука, что принёс Цю У, хоть и остались у нас, в качестве выкупа за старшего сына всё равно маловато. Переживём это время, и станет легче.
Вторая сестра Вэй осталась недовольна:
Тогда зачем ты только что дала Эрлану десять медных монет? На эти деньги сколько всего можно купить, а так — только переводить добро впустую.
Эрлан — парень, к тому же у него теперь есть Юй-нян. Разве гоже, чтобы у него за душой не было ни гроша, и чужие люди смеялись над ним?
Я машинально оглянулась на Вэй Эрлана. И точно: младший Эрлан опустил голову.
А эта семья Чжоу уж слишком жадная! Посмотрели бы сначала, стоит ли их дочь таких денег! Почему это старший обязательно должен жениться именно на их девушке?
Он сам её любит... — матушка Вэй тяжело вздохнула. — Раньше я думала, что надежды нет, ну и ладно. А теперь появились вещи от Цю У — раз уж они есть, я ни за что не хочу ущемлять его.
Матушка, а мне кажется, старший, похоже, положил глаз на Юй-нян...
Матушка Вэй внезапно повысила голос, обрывая её:
Ты что такое говоришь? Серьёзно, что ли?
Вторая сестра Вэй слегка растерялась:
Мне так показалось. Если нет, почему бы матушке самой не расспросить его?
Даже если и так, всё равно нельзя! — матушка Вэй рассердилась еще больше. — С каких это пор такое творится?
Вторая сестра Вэй осторожно подступилась:
Матушка, по мне так Юй-нян гораздо лучше девицы из семьи Чжоу. Сейчас она подросла, личиком ничуть не хуже той самой Чжоу, к тому же никакого выкупа не требует.
Хм, Вторая сестра, а вам не кажется, что продать меня за кусок платка — это как-то неблагородно?
Чего ты понимаешь! Разве дело годится, чтобы старший брат оспаривал жену у собственного брата? Если просочится наружу, люди своими плевками нас утопят!
Э-э, ладно. Оказывается, сама того не ведая, я уже успела стать чьей-то «женой».
Никто же не объявлял об этом официально. К тому же Эрлан ещё мал, да и на людях все считают Юй-нян моей родственницей, кто станет болтать языком?
Раз люди не знают, разве он может творить такие дела? К тому же Эрлан лицом не вышел против старшего, здоровьем слаб, тяжёлой работы не потянет, характер мягкий, не чета пронырливому Третьему. Ему потом хорошую жену найти — сущая мука. Он Бога благодарить должен, что Юй-нян прибилась к нашему порогу. И ладонь, и тыльная сторона руки — всё едино, я ни за что не стану обижать Эрлана ради старшего.
Вторая сестра Вэй презрительно фыркнула, а матушка Вэй вздохнула:
Ты же сама сегодня слышала: если бы не подсказка Юй-нян, разве пришла бы в ту деревянную голову Эрлана эта идея с заработком? О старшем я не тревожусь, он везде кусок хлеба добыть сумеет. А вот Эрлан... Теперь, когда Юй-нян ему помогает, я хотя бы наполовину спокойна.
Вторая сестра снова фыркнула:
Та девица из семьи Чжоу — барышня с норовом, да и Юй-нян не из мягких. Когда она переступит наш порог, матушка, хлебнёшь ты ещё горя.
Матушка Вэй тихо вздохнула:
Юй-нян...
Что с ней?
Матушка Вэй снова вздохнула:
Боюсь, Юй-нян — человек непростой...
Вторая сестра презрительно бросила:
Конечно, непростой! Иначе разве сумела бы она так быстро окрутить Эрлана, чтобы он от неё без ума был?
Поначалу казалось — так себе девчонка. Но в последние дни кровь с молоком, и фигура округлилась, а эта её осанка, да к тому же грамотная... Боюсь, она не из простой семьи...
Вторая сестра Вэй воодушевилась:
Матушка, так это же ещё лучше! Если она и впрямь барышня из какого-нибудь знатного рода, Эрлану ещё только предстоит познать своё счастье. Лучше отложим дела старшего и до Нового года поженим Эрлана. Она сейчас одинокая, да и к Эрлану неравнодушна. Устроим соседям застолье, пусть они разделят ложе — неужто после этого она посмеет сбежать?
Я сидела растерянная, словно на ветру, как вдруг почувствовала, что дыхание стоящего рядом человека стало каким-то странным. Я поспешно сжала его руку и прошептала:
— Не двигайся!
Внутри кашлянула матушка Вэй:
Они оба ещё детьми, какое разделение ложа? Не говоря уже о той девчонке, Эрлан уж точно не сможет...
Ладно, Вторая сестра, даже если вы хотите заполучить наследство моего никогда не виданного батюшки, сперва надо бы отрастить у вашего младшего братца то, что положено...
Матушка...
Об этом поговорим после. Эта девчонка — ушлая, ею не так легко помыкать, как тебе кажется. Лучше...
Разумеется, мне хотелось дослушать, как именно женщины из семьи Вэй собираются решать этот деликатный вопрос, но тут я внезапно ощутила, что мозолистая рука Вэй Эрлана стала ужасно горячей. Он дрожал, как осенний лист на ветру, и я заметила, что в темноте подрагивает и всё его тело — казалось, в следующую секунду он рухнет носом в грязь от бессилия.
Тут до меня дошло. Младший Вэй Эрлан всегда был жутко застенчивым, а теперь при нём совершенно открыто обсуждали вопрос о его брачной ночи, во всеуслышание ставя под сомнение его способности в определённой сфере и даже прямо вынесли вердикт: «не сможет». При этом воображаемый объект для брачной ночи стоял прямо рядом с ним, всё это слушал и к тому же держал его за руку. Ну надо же, то, что он до сих пор не грохнулся в обморок, — настоящее чудо!
Испугавшись, что женщины из семьи Вэй нас обнаружат, я потащила его наружу и шумно грохнула у калитки дверью:
— Ой, Эрлан, что с тобой?
Раздался испуганный окрик матушки Вэй:
— Эрлан, что случилось?
— Ничего, в темноте не заметил, оступился.
Детей в древности растили привольно, падения и драки были обычным делом, пока не сломана рука или нога — никто и внимания не обратит. Матушка Вэй что-то проворчала себе под нос, и в доме стихло. Я усадила Вэй Эрлана на порог и притянула к себе малыша. Тот озадаченно спросил:
— Юй-нян, о чём это бабушка с ними говорила?
Я отмахнулась:
— Ни о чём, пустяки. Взрослые дела — детям знать не положено.
Малыш потёрся о моё плечо:
— Юй-нян, я хочу спать с тобой.
— Э-э... Разве плохо спать с дядей?
— От тебя вкусно пахнет...
Хм, кажется, у меня ещё не было столько денег, чтобы тратиться на духи!
— А дядя не такой мягкий, когда его обнимаешь, как ты!
Я растерялась. Малышу казалось невероятно приятным и мягким обнимать меня, но сам он тоже считал меня мягкой и приятной на ощупь? Это что, та самая легендарная карма в этой жизни?
— Юй-нян, я тут слышал, как господин Дунфан говорил, что хочет взять домой какую-нибудь ароматную и мягкую жёнушку, чтобы тискать её. Юй-нян, ты ведь тоже моя жёнушка?
Я со всего размаха стукнулась лбом о дверной косяк. Может, мне пойти придушить этого шарлатана Дунфана?
— Юй-нян?
— Нет! Я твоя старшая сестра! Понимаешь, старшая? Совсем как Фан-цэр — старшая сестра для своего младшего брата.
Малыш захлопал своими полными влажного блеска глазами, кивнул, а затем выдал такое, от чего волосы встали дыбом:
— Тогда я женюсь на тебе и заберу домой, чтобы тискать. Тогда бабушка с мамой не будут отнимать тебя у меня.
Я схватилась за голову: боги, молю, дайте мне умереть!
В конце концов малышу так и не удалось уяснить разницу между ароматной и мягкой жёнушкой и ароматной и мягкой Юй-нян. Что же до того, терзался ли Вэй Эрлан проблемами собственной «несостоятельности», у меня, истощенной морально и физически, совершенно не осталось на это сил: забравшись на кровать, я притворилась трупом.
Теперь же, глядя на недобро усмехающуюся Вторую сестру Вэй, я испытала непреодолимое желание снова удариться головой о стену.
— Вставать пора?
— Не надо. Матушка с Эрланом ушли стряпать, давай поболтаем.
Я уткнулась лицом в подушку:
— Я хочу спать.
— Что вы вчера делали с Эрланом?
Уж точно не разделяли ложе! Прекрасно зная о своеобразном чувстве юмора Второй сестры, я обессиленно сползла с кровати и извлекла наружу купленный накануне платок:
— Вторая сестра, это мы с Эрланом вчера выбрали для вас.
Та с восторгом приняла его и принялась вертеть в руках:
— Откуда у вас деньги?
Я кашлянула:
— Вторая сестра, только ради всего святого, не болтайте об этом на каждом углу. Иногда господин Дунфан поручает мне и Эрлану мелкие поручения, это его награда. Я вспомнила, что вы хотели платок, и с большим трудом уговорила Эрлана. Вчера он даже сердился на меня, говорил, что перед матушкой неудобно...
Я потёрла нос, изображая крайнюю степень обиды:
— Вторая сестра, рассудите сами! Я же не объедаюсь сластями, ну что такого в том, чтобы купить вам платок? Сейчас дела идут неплохо, пара десятков монет погоды не сделает, а он зациклился на своём!
Вторая сестра Вэй попалась на удочку моих речей и принялась меня утешать, при этом на чём свет стоит ругая собственного братца. До самого её ухода ей так и не представилось больше возможности завести нежелательные разговоры.
Люди в те времена были в большинстве своем суеверны, и за гаданиями приходили в строго определенные часы. С наступлением полудня, если не случалось каких-то чрезвычайных происшествий, сюда больше никто не заглядывал, чтобы погадать по лицам. А уж те, у кого случались форс-мажоры, тем более не обращали внимания на уличных торговцев. Поэтому в полуденный час мы сворачивали лавочку, покупали нехитрую еду и возвращались домой читать и писать.
Этот день не стал исключением. Как уже говорилось, дядя и племянник из семьи Вэй отличались сообразительностью, и учеба шла ходко: не прошло и месяца, как они выучили почти тысячу иероглифов, да и моя кривобокая лишу стала выглядеть чуть более пристойно.
— Эрлан, достань-ка из корзины книгу, — восседая на кровати, отдала приказ благородная императрица-мать.
— Какую именно?
— Любую. Время ещё раннее, разберем ещё один параграф. Устал?
Он покачал головой, вытащил том и развернул его:
— Юй-нян...
Его голос внезапно оборвался, бамбуковые планки выскользнули из рук и упали на пол. Я удивилась:
— Что такое?
— Ни... ничего... — он поднял планки, положил их обратно в корзину и наугад вытянул другую книгу.
— Что стряслось?
— Эту я уже учил.
Я протянула «о-о», делая вид, что не замечаю его неестественно побагровевшего лица.
Прилежание Вэй Эрлана неизменно заслуживало похвалы: не прошло и минуты, как он полностью погрузился в древние, изящные строки. А я, охваченная вредными намерениями, нарочно затянула урок, после чего вдруг шумно ахнула и схватилась за грудь:
— Ой, уже совсем темно! Неудивительно, что я проголодалась.
Наверное, перепуганный в тот раз моими слезами, Вэй Эрлан неизменно стремился оградить меня от любых лишений, связанных с едой. Услышав это, он немедленно отложил кисть:
— Я сейчас приготовлю, это быстро. Баобао, иди помогай.
И я с чистой совестью уселась наблюдать за работой двух юных работяг, а сама не спеша слезла с кровати и принялась рыться в корзине... Хм...
Ладно, подумаешь, всего лишь пара картинок с откровенно халтурной рисовкой, стоило ли так паниковать? А я-то наивно полагала, что после истории с «брачной ночью» у нашего Эрлана закалка стала куда крепче. Похоже, ему ещё расти и расти!
Что касается подобных картинок, доселе мне доводилось читать о них лишь в книгах и дорисовывать детали в собственном воображении, живьём же ничего подобного я не видела. Воспользовавшись слабым вечерним светом, я с огромным интересом принялась разглядывать находку. Свиток был крошечным, всего с тремя изображениями. Профессиональным взглядом оценив увиденное, я вынесла вердикт из четырёх слов: грубая подделка!
А на следующий день, проснувшись с огромными синяками под глазами и столкнувшись с донельзя искренним шарлатаном Дунфаном, я испытала непреодолимое желание придушить мерзавца. Не зря ведь партия и правительство неустанно призывают бороться с пороком и ставят его на первое место — эта зараза действительно губит молодёжь незаметно, но неотвратимо! Вот и я: рассматривая вчера картинки, не испытывала ни малейших чувств, зато во сне...
Ладно, я рассердилась. Во сне меня то и дело покусывал розовощёкий малыш Вэй Эрлан, и я ещё могла списать это на вспыхнувший материнский инстинкт. Но сейчас — этот шарлатан?! О нет, неужели моё чистое девичье сердечко и впрямь начинает трепетать?
Шарлатан Дунфан, судя по всему, заметил то и дело бросаемые мной испепеляющие взгляды, выкроил удобную минуту и подбежал ко мне вприпрыжку:
— У барышни какое-то дело к Дунфану?
Я преисполнилась скорби и гнева:
— К твоему чертям собачьим делу! Катись отсюда к матушке своей, да подальше, чтобы глаза мои тебя не видели!
Дунфан давно привык к моим периодическим вспышкам крутого нрава, озадаченно почесал в затылке:
— Чем же Дунфан обидел барышню?
Я ответила кратко и ёмко:
— Проваливай!
Шарлатан ошарашенно укатился. Но вскоре вновь прискакал обратно и протянул мне лоскут ткани. Я брезгливо приняла его и обнаружила, что на грубой материи нарисована девочка. На пухлом младенческом личике застыло выражение крайнего гнева, глаза широко распахнуты, волосы собраны в два пучка, обвитые развевающимися лентами — миловидная и уморительная. Я невольно прыснула со смеху.
Шарлатан тут же загордился и, кривясь в улыбке, придвинулся ближе:
— Похожа на тебя?
Я кивнула. Живопись тех времён больше тяготела к передаче общего настроения, а портретное искусство и вовсе хромало на обе ноги — если не считать одежды и комплекции, редко удавалось с первого взгляда понять, кто изображён. Хотя рисунок этого парня тоже трудно было назвать портретным сходством, само выражение лица он передал на редкость живо и забавно.
— Не думала, что ты умеешь рисовать.
— То-то же! Я, Дунфан Маньцянь, знаю всё о небесных светилах и земной тверди, искушён в музыке, шахматах, каллиграфии и живописи, досконально постиг военное дело и стратегии! Жаль лишь, что сгинул в глуши...
Я прервала его словоизлияния:
— Подожди-ка, Дунфан Маньцянь?
— Угу, моё второе имя — Маньцянь.
— Мань... цянь?
Он недоумённо заморгал:
— Что-то не так?
Э-э, ты взрослый мужчина носите имя Маньцянь — и ещё спрашиваешь, всё ли так?!
— Угу, так, всё отлично, Мань-мань.
Он остолбенел, и его белое лицо залил румянец:
— Раз барышня так меня называет, это и вправду приводит Дунфана в крайнее смущение.
Тут уже изумилась я, влепив ему пинка:
— Какое ещё смущение, плут недобитый! А ну марш отсюда!
...Чем это ты занят?
Тот испуганно вскочил, заслоняя собой обзор:
— Ни... ничем!
Лицо моё помрачнело:
— Занимаешься тайными делишками, м?
— Н-нет...
Подал голос малыш:
— Дядя рисует.
Я замерла:
— Рисует? С каких это пор ты умеешь рисовать?
http://bllate.org/book/25111/2985093
Готово:
