День рождения Люо Ханя выпадал на десятое октября, так что у него оставалось больше месяца на подготовку подарка. Се Иньчунь, сжав в руке только что полученный гонорар, целый месяц перебирал варианты и в итоге купил механические часы марки Vacheron Constantin.
Женщины покупают сумочки, мужчины — часы. Он не мог позволить себе что-то слишком дорогое, потратив на это весь свой гонорар — чуть больше ста тысяч, и после покупки на сберегательной книжке осталось всего несколько тысяч юаней.
Раньше он никогда не откладывал деньги. Каждый год в день рождения Люо Хань он тратил всё до копейки, а иногда приходилось просить еще у бабушки. Это был первый раз, когда он скопил столько денег, и первый раз, когда он покупал Люо Ханю столь дорогой подарок.
И все же он тревожился. Се Иньчунь спросил Цюй Чжэнцюма:
— Что ты даришь своим хорошим друзьям?
Цюй Чжэнцюм ответил:
— Ты же знаешь, мы живем бедно. Я не хожу на чужие дни рождения и сам не устраиваю никаких праздников с одноклассниками и друзьями, чтобы им не приходилось дарить мне подарки, а мне — им. Мама варит мне миску лапши, и я уже счастлив.
Се Иньчунь посчитал этот ответ крайне полезным для размышлений. Люо Хань ведь и раньше ругал его за то, что он совершенно не умеет о себе заботиться, так может, ему тоже сделать что-нибудь для Люо Ханя своими руками? Суп с лапшой довезти не получится, поэтому Се Иньчунь решил испечь торт.
Потратив оставшиеся несколько тысяч юаней, он записался на курсы кондитерского мастерства и купил все необходимые материалы. Все выходные он исчезал с горизонтов, уходя учиться стряпать торты.
Люо Хань, не зная, чем тот вечно занят, лишь вздохнул с облегчением, решив, что Се Иньчунь оставил попытки добиться его... В этот период Се Иньчунь действительно был еще ребенком: без тех долгих лет преследования, что были потом, да и любил-то его не так уж сильно, раз бросил это дело в одночасье. Люо Хань еще думал, будто Се Иньчунь без памяти в него влюблен, а оказалось — ничего особенного.
Вернувшись домой и расспросив помощницу по хозяйству, он узнал, что Се Иньчунь весь летний отпуск тоже болтался где-то вне дома, вроде бы ездил путешествовать с бабушкой. Из-за этого Люо Хань почувствовал себя немного неловко, решив, что он ужасно самовлюбленный.
Вечерами после школы, закончив уроки, Се Иньчунь крутился на кухне с самыми разными ингредиентами. Он перевел горы неудачных заготовок, а то, что получалось съедобным, носил хвастаться бабушке.
Два месяца съемок прошлым летом вовсе не заставили его почувствовать себя актером или какой-то звездой. Возможно, потому что с самого детства он участвовал во множестве вокальных и танцевальных конкурсов, а возможно, из-за довольно специфической обстановки в его семье: его бабушка снималась в кино, его мама снималась в кино, так что и его собственные съемки не были чем-то из ряда вон выходящим. Домочадцы не придавали этому особого значения, да и сам он относился к делу равнодушно. Для Се Иньчуня съемки мало чем отличались от участия в каком-нибудь кружке или подработки на полставки, разве что платили там больше, чем на обычной работе.
Се Иньчунь никому не рассказывал, что летом бегал на съемочную площадку, так что в классе об этом никто не знал. Поскольку в конце прошлого семестра он выдал невероятный рывок и сдал экзамены слишком хорошо, а всё лето провел на съемках, у него едва хватило времени закончить домашнее задание, и на предварительное изучение программы нового семестра сил уже не осталось. С началом занятий он услышал, что многие одноклассники за время каникул успели пройти материал на подготовительных курсах. Испугавшись, что его оценки упадут и Люо Хань станет смотреть на него с презрением, Се Иньчунь целыми днями зубрил до посинения: на перервах, кроме как в туалет, он носа из класса не высовывал, сидя за своей партой и заучивая тексты с упражнениями.
Во время построения на зарядку какие-то парни, дурачась, принюхались к запаху, исходившему от него, и с ухмылкой сказали:
— Се Иньчунь, что с тобой такое? Почему от тебя в последнее время так пахнет? Чересчур сладко.
Се Иньчунь уже больше месяца изо дня в день возился с джемом и кремом, и от него разило за версту бисквитами. Если накануне он стряпал клубничный торт, от него пахло клубникой и сливками, а если шоколадный — шоколадом со сливочным кремом. Каждый день от него исходил сладкий аромат, хотя сам он уже ничего не замечал. Разозлившись, он огрызнулся:
— Не болтай ерунды, у тебя с носом проблемы.
С тех пор как Люо Хань повзрослел и начал работать, он долгие годы не отмечал дни рождения по-настоящему. Он не утруждал себя запоминанием собственной даты рождения, четко держа в голове лишь дни появления на свет Маомао и Се Иньчуня.
Накануне десятого октября родители спросили его:
— Завтра твой день рождения, будем праздновать дома или заказать столик в ресторане?
Только тогда Люо Хань вспомнил: ах да, кажется, завтра ему исполняется семнадцать. Он давно перерос возраст, когда придают значение дням рождения, и небрежно бросил:
— Приготовьте что-нибудь дома без затей, сварите миску лапши долголетия.
Тут он вспомнил про Маомао. Если он уедет, приютят ли родители Маомао или подыщут ему новых приемных хозяев? Будут ли они добры к Маомао? Станут ли праздновать его день рождения и покупать торты?
Се Иньчунь накануне подготовил все ингредиенты, а на следующий день, сразу после школы, стремглав помчался домой печь торт.
На пышном бисквите ровным слоем лежал белоснежный крем, внутри пряталась прослойка из джема и фруктов, сверху десерт украшали яркая клубника и голубика, а посередине шоколадным соусом было выведено: с днем рождения. Сейчас стоял октябрь, и покупка несезонных фруктов влетала в копеечку.
Держа в руках торт и зажав в кармане подарок, он с замиранием сердца дошел до дверей дома семьи Люо и постучал. Дверь открыла домашняя помощница.
Се Иньчунь, напротив, почувствовал некоторое облегчение. Он протянул торт и произнес:
— Это я Люо Ханю принес.
Женщина машинально приняла выпечку, и тут Се Иньчунь сунул ей что-то в карман фартука, бросив на ходу:
— А это тоже для Люо Ханя... Ну, я пошел.
Он был весьма доволен собой и, повернувшись, направился домой. Не успел он сделать и нескольких шагов, как его окликнули:
— Се Иньчунь!
Люо Хань поставил торт на тумбочку в прихожей, а домработница тут же достала из кармана и отдала ему маленькую бархатную коробочку. Раскрыв ее, Люо Хань увидел часы, которые явно стоили целое состояние — такие дешевле чем за десятки тысяч не купишь. В его груди внезапно вспыхнуло беспричинное раздражение.
Охваченный гневом, он крикнул:
— А ну вернись!
Сердце Се Иньчуня пропустило удар. Ему совсем не хотелось возвращаться, он немного потоптался на месте, прежде чем кое-как приплестись обратно.
Растерянный и напуганный, он недоумевал: с чего этот вдруг такой злой, из-за чего? Что он опять сделал не так?
Словно завуч в кабинете директора, Люо Хань скривил лицо и потребовал:
— За сколько ты эти часы купил?
Се Иньчунь замялся:
— П-пятьдесят тысяч...
На самом деле сумма была куда больше.
Люо Хань знал, что тот наверняка врет: они стоили намного дороже. В прошлой жизни этот ублюдок вел себя точно так же: стоило появиться деньгам, как он тут же спускал их на развлечения, понятия не имея об умении копить. Накупив гору спорткаров, он в минуты хорошего настроения запросто раздаривал их своим шапочным знакомцам. И ведь неясно, как он вообще потом жил: скатился на самое дно, остался без крыши над головой, впору было ночевать на улице, и при этом — ни гроша в кармане, нищий как церковная мышь.
Ясно же, что у него с детства начисто отсутствуют правильные представления о тратах! Расточительство и тяга к роскоши! От простого к роскошному привыкнуть легко, а вот обратно — сущая мука, это называется эффектом привыкания к богатству. Надо же, он еще подростком осмеливался так транжирить деньги! Часы за десятки тысяч покупает не задумываясь, разбрасывается ими направо и налево! Цены на жилье тогда еще не взлетели, а добавь он эту сумму к сбережениям — и хватило бы на первоначальный взнос за скромную квартиру!
— Кто тебя научил так швыряться деньгами? — отчитывал его Люо Хань. — А я-то думал, ты взялся за ум и больше не транжиришь средства. Покупать такую дорогущую вещь в качестве подарка на день рождения? Это что, твои собственные деньги? Опять родительские? Или у бабушки выпросил? У нее и так гроши на похороны отложены, а ты норовишь всё промотать? Зарабатывать толком не научился, зато расточительствуешь только так! Где ты набрался таких манер?
Выслушав этот град упреков, Се Иньчунь расплакался, глаза мгновенно увлажнились, и он с горькой обидой произвел в свое оправдание:
— Я сам заработал, на свои, почти не тратил их деньги...
Не успел он договорить, как Люо Хань оборвал его. В глазах Люо Ханя кредит доверия к Се Иньчуню равнялся нулю: наслушавшись басен про мальчика, который кричал волки, он не верил этому малому сорванцу:
— Хватит врать. Я не могу принять такую дорогую вещь, и торт свой тоже забери. Мне ничего не нужно.
Он взял торт и протянул его обратно. Се Иньчунь не взял, Люо Хань качнул рукой еще раз, и тогда Се Иньчунь с размаху выбил коробку из его рук.
С покрасневшими глазами, не мигая, он в упор смотрел на Люо Ханя, тяжело дыша и дрожа от гнева. Достав часы, он даже не глядя на них со злостью швырнул их на землю и принялся яростно втаптывать ногами в пол.
Чертовщина какая-то, прошел почти целый год!
И всё ради чего? Все эти его унижения и старания пойти на уступки — это всё было зря? В такую жару он парился в тяжелых старинных одеждах, каждый день чувствуя себя так, будто его вытащили из воды, а вся спина покрылась потницей. Он ежедневно учился печь торты, до этого обжег пальцы так, что вздулись волдыри — они сошли только на днях.
Разве ему было легко? Разве он сделал недостаточно?
С какой стати с ним так обращаются?!
Сколько бы он ни любил Люо Ханя, у него тоже есть самоуважение, в конце концов! Он уже сам себе казался последней тряпкой.
— Да подавись ты! — разъяренный Се Иньчунь резко развернулся, собираясь уйти.
— Стоять! — оборвал его Люо Хань. — Прибежал в чужой дом громить вещи? Нашкодил и думаешь смыться? Почему ты вечно цепляешься к этому торту? По-твоему, кондитерам легко их делать?
Се Иньчуня едва не разорвало от злости:
— Да я сам его испек!
Люо Хань нахмурился:
— С каких пор ты умеешь печь торты?
Сердце Се Иньчуня сжалось от боли. Чтобы не заплакать, он шмыгнул носом — казалось, из носа вот-вот хлынут слезы, — и проговорил, всхлипывая:
— Я ходил учиться... Весь прошлый месяц учился печь торты, честно, я сам его сделал...
Чем больше он говорил, тем сильнее захлестывала обида. Ну за что? Разве он недостаточно изменился? Разве недостаточно искренен? Почему с ним обходятся так жестоко?
Не в силах сдерживаться, он всхлипнул и срывающимся от слез голосом выдавил:
— Почему ты вечно мне не веришь? Что бы я ни сделал, по-твоему, всё не так. Раньше ты был совсем другим...
Глядя на его слезы, Люо Хань понимал, что тот еще ребенок, и в глубине души сознавал, что переборщил. Но слова уже были сказаны, а утешать он не умел, да и считал, что утешать Се Иньчуня нельзя — им ведь суждено порвать все связи. И все же этот упрек сильно задел его: Се Иньчунь действительно стал намного послушнее, и вести себя так с Сяо Хуа сейчас было поистине похоже на поведение злобного и нерассудительного человека.
Пока Люо Хань сомневался, что сказать, Се Иньчунь присел на корточки, подобрал выброшенные и растоптанные часы, сунул их в карман и решительно зашагал вглубь дома.
Люо Хань схватил его за руку:
— Ты куда?
Се Иньчунь отдернул руку и привычной дорогой направился к туалету на первом этаже. Родители Люо Ханя замерли в гостиной, молча наблюдая за обоими подростками. Се Иньчунь взял из ванной мусорный пакет, вытащил швабру, сгреб в пакет остатки торта, перепачкав обе руки, а затем принялся мыть пол. Тщательно вымыв все вокруг, он сполоснул швабру, водворил ее на место и, прихватив пакет с муром, направился к выходу.
Не сказав ни слова.
Атмосфера только что была настолько жуткой, что родители Люо Ханя решились заговорить лишь теперь — оба ребенка ругались прямо у порога, и все всё слышали.
Мать Люо Ханя укорила сына:
— Даже если Сяо Хуа в чем-то виноват, он ведь столько раз извинялся перед тобой, искренне просил прощения. Зачем ты с ним так? Неужели нельзя относиться к нему добрее? По-моему, Сяо Хуа куда послушнее тебя, почему ты такой вредный?
Люо Хань просто лишился дар речи. А кто потом собирался выставить Сяо Хуа за дверь и плевать на его судьбу? То-то же, родная матушка.
И все же на всем белом свете только он один знал, в какого кошмарного человека мог превратиться Се Иньчунь в будущем.
Вернувшись домой, Се Иньчунь больше не плакал. Он окончательно ожесточился.
С него хватит!
Разрыв так разрыв! Пусть Люо Хань катится на все четыре стороны!
Если он еще хоть раз проявит инициативу по отношению к Люо Ханю, то он последняя черепаха и собачий сын!
http://bllate.org/book/24893/2946240
Готово:
