Готовый перевод The Ugly Groom Is Hard to Marry / Шеф-повар в теле некрасивого мужа: Глава 21

(Ctrl + влево) Предыдущая глава   |    Оглавление    |   Следующая глава (Ctrl + вправо)

Когда суп закипел несколько раз, лепешки, прилепленные к краям железного котла, тоже пропеклись. Фан Юньсюань добавил в суп соль, плеснул уксуса и щедро сыпанул черного перца. Различные аромату смешались воедино, и от ковша мгновенно поплыл аппетитный запах.

Вэй Чунъянь прижался к краю котла, так что у него изо рта чуть ли не слюнки текли. Он не сводил глаз с мелко нарезанных овощей, которые ярко пестрели в кипящем супе, а придя в себя, шутливо толкнул Фан Юньсюаня в плечо:

— Ну ты и мастак!

Фан Юньсюань от удара чуть не пошатнулся, но, потирая плечо, с улыбкой ответил:

— Продукты тут не те, вкус может подкачать, так что пей уж что есть.

Куда там Вэй Чунъяню было сдерживаться — они с Наньгэром уже стояли наготове: каждый держал по маленькой пиале и обеими руками ждал, пока суп снимут с огня.

Фан Юньсюань невольно усмехнулся: у этого взрослого и ребенка были совершенно одинаковые выражения лиц и даже взгляды. Он поспешно снял котел с костра, надежно установил его на земле, зачерпнул полную пиалу и первым делом протянул Вэй Чунъяню.

Вэй Чунъянь ждать больше не мог и, никого не пропуска вперед, тут же припал к пиале. Суп обжигал, так что он только отдувался, но через мгновение на дне уже ничего не осталось. Глаза его загорелись, и он завопил:

— Душа в райлете! — После этого он отобрал у Фан Юньсюаня половник, снова зачерпнул из котла, оторвал от стенки кукурузную лепешку и принялся уплетать за обе щеки, даже головы поднять некогда.

Самым большим удовольствием для Фан Юньсюаня было видеть, как людям нравится то, что он готовит. Эта привычка появилась у него еще из-за Чэнь Лэя. Он помнил, как в прошлой жизни впервые приготовил для Чэнь Лэя еду: тот согнул брови домиком, и в его взгляде, помимо удивления, читалось что-то теплое и мягкое. Фан Юньсюань тогда утонул в этом чувстве и с того самого дня решил выучиться на повара. Он хотел всю жизнь готовить для Чэнь Лэя; даже зная, что ему никогда не добиться взаимности, он все равно хотел оставить между ними эту особую связь и крупицу душевного тепла.

Увы... в конце концов все равно последовал жалкий финал, оставивший его в шрамах и с мертвым сердцем.

Настроение мгновенно помрачнело. Фан Юньсюань до сих пор отчетливо помнил все, что было связано с Чэнь Лэем. Тот не любил его — он просто воспринимал Фан Юньсюаня как трофей, тешивший его собственное превосходство. И неудивительно: у такого мужчины, как Фан Юньсюань, поклонников было пруд пруди, но он пылал страстью лишь к нему одному. Ни один человек не устоял бы перед опьяняющим чувством победы, и даже будучи натуралом до мозга костей, Чэнь Лэй не смог противиться искушению со стороны представителя своего же пола.

Разумеется, это продолжалось до тех пор, пока Чэнь Лэй не вышел из себя от стыда и злости. Как только до него дошло, что он сам балансирует на краю пропасти, его первой реакцией стала ярость. Он обзывал Фан Юньсюаня противным извращенцем, который только и делал, что увивался вокруг да подстилался под него, лишь бы затащить в постель — какая же он, мать его, мразь.

И надо же такому случиться, что Фан Юньсюань никогда в жизни не смел и мечтать о том, чтобы лечь с ним в постель. Они с Чэнь Лэем дружили с малых лет, и Фан Юньсюань слишком дорожил этой первой любовью. Дорожил настолько, что ради Чэнь Лэя был готов стерпеть что угодно, дорожил настолько, что больше тридцати лет не подпускал к себе никого другого, коротая дни в одиночестве подобно аскету и питаясь лишь воспоминаниями, в то время как Чэнь Лэй на его глазах менял одну девушку за другой, порхая бабочкой среди цветов.

Фан Юньсюань ни о чем не жалел: уж лучше любить и потерять, чем не любить вовсе. Хоть это чувство и принесло ему столько боли, оно научило его тому, что любовь — это вовсе не игра в одни ворота, когда отдаешь всего себя. Это лишь нарциссизм и самодовольство, а не настоящая страсть. И все же, что такое любовь на самом деле? Фан Юньсюань и сам теперь не понимал. Он думал, что больше никогда не сможет полюбить — его сердце было слишком разбито, и он больше не вынесет новых ран.

Вэй Чунъянь осушил уже две пиалы, но просить добавки ему было уже совестно, поэтому он с улыбкой сказал Фан Юньсюаню:

— Эй-хе, ты уж не суди брата за простоту, но я отроду не встречал таких талантливых людей, как ты. Взял один котел, пару овощей — и состряпал такую вкуснятину! Просто слов нет...

Вэй Чунъянь расточал похвалы направо и налево, и его зычный голос отдавался эхом по всему храму. Другие солдаты, укрывавшиеся от непогоды вместе с ним, давно уже сбежались на запах. Столпившись вокруг котла, они жадно глазели на еду, явно загоревшись желанием попробовать. Погода стояла суровая, и кисло-острый супчик, сваренный Фан Юньсюанем, пришелся как нельзя кстати: стоило выпить хоть пиалу, как по телу разливался жар, проступал пот, а каждая клеточка кожи начинала дышать легко и свободно.

Фан Юньсюань велел всем не стесняться:

— Если почтенные воины не брезгуют, разделите трапезу с братом Вэй, выпейте пиалу супа, чтобы согреться от холода.

Вэй Чунъянь тоже подбадривал подчиненных:

— Лао Лю, живо сюда! Я же говорил, а вы не верили. А ну гляньте, как мой братец сейчас покажет вам мастер-класс — после этого попробуйте сказать, что я хвастался!

Тот, кого назвали Лао Лю, оказался сухощавым высоким мужиком с вытянутым лицом и парой цепких, блестящих глазеток-бусин. Он подскочил, выхватил у Вэй Чунъяня пиалу, зачерпнул супу и влил в себя единым махом.

Сначала язык приятно защекотала легкая кислинка, а следом горло обжёг острый перец. Хрустящие побеги бамбука, нежный тофу — все ингредиенты отчетливо различались на вкус. Как только пиалу опустошили, на лбу выступил горячий пот, а пробирающий до костей холод вмиг испарился, разогнанный кислым и жгучим бульоном.

Лао Лю тут же поднял большой палец вверх и принялся нахваливать стряпню. Остальные солдаты тоже бросились вперед, наперебой расхватывая остатки кисло-острого супа.

Разделить один котел на два с лишним десятка голодных глоток означало, что каждому не достанется и по ложке. Не прошло и минуты, как котел выскребли дочиста. Наньгэр жался в угочке, его миловидное личико сморщилось, выражая крайнее недовольство. Он дернул Фан Юньсюаня за рукав и тихонько произнес:

— Есть хочу!

Вэй Чунъянь хлопнул себя по бедру:

— Ай, и впрямь! Как это я про ребенка-то забыл? Ну-ка, прекращайте хлебать, оставьте Наньгэру хоть чуток!

Мужики переглянулись. Только что они уплетали за обе щеки и радовались, как вдруг суп закончился, а досыта никто так и не наелся. Где ж тут теперь остатки найдешь? Несколько воинов неловко затылки почесали, прижимая к груди пустые пиалы.

Фан Юньсюань окинул взглядом пустой котел. Все они были взрослыми здоровыми парнями лет двадцати-тридцати, а он готовил из расчета на четверых, так что еды явно не хватало. Поднявшись на ноги, он с улыбкой произнес:

— Я приготовлю еще. Раз уж вы все равно не наелись как следует, я сварю побольше, чтобы каждый мог поесть вдоволь.

Под сводами храма прокатилась буря восторженных возгласов — все наперебой хвалили Фан Юньсюаня за щедрость и благородство.

Фан Юньсюань вытащил все припасенные в дорогу съестные припасы и заново заварил котел кисло-острого супа. Когда его вынесли, началась новая давка. Вэй Чунъянь уже наелся досыта, а потому у него появилось время позаботиться об остальных: вырвав из общей суматохи три пиалы супа и три кукурузные лепешки, он сунул их Фан Юньсюаню и Наньгэру со словами:

— Ешьте давайте.

Последнюю пиалу Вэй Чунъянь отнес к самому входу и протянул Ду Ишаню, широко улыбаясь:

— Генерал Ду, отведайте-ка, пока не остыло.

Ду Ишань всё это время стоял у дверей храма, глядя на унылый пейзаж снаружи: холодный ветер и косой дождь безжалостно трепали лишь-только проклюнувшиеся нежные листья, грозя сорвать их с ветвей. Ду Ишань поступил на военную службу в пятнадцать лет и за прошедшие двадцать лет прошел путь от простого безымянного пехотинца до генерала первой ступени, испив за это время немало горьких чаш. Вспоминая свои прежние грандиозные замыслы и былую удаль, он чувствовал лишь унылую горечь увядания, словно цветы, сорванные осенним ветром и дождем.

И дело было вовсе не в том, что он в свои годы предавался неуместной меланхолии. Просто по возвращении в Столицу император, на словах возвысив его, на деле предал остракизму: пожаловав титул маркиза Юндин, он лишил Ду Ишаня всех воинских должностей и выслал на малую родину, велев отправляться на покой и коротать дни в праздности.

Какой же прекрасный способ отправить ветерана на покой! Ду Ишань невольно горько усмехнулся. Ему всего тридцать пять, он только что усмирил северные рубежи и горел жаром воплотить в жизнь свои помыслы. Однако нынешний император до смерти боялся, что тот обретет слишком сильную опору в армии. Как только весть о капитуляции варваров долетела до Столицы, государь тут же издал указ о его отзыве. Не прошло и полугода, как Ду Ишаня полностью лишили чина, кое-как пожаловали титул маркиза, отсыпали тысячу ляэров золота и выпроводили из Столицы так, будто избавлялись от зачумленного.

Сам Ду Ишань никогда особо не ценил высокие посты и щедрые жалованья. И на войну-то он пошел лишь потому, что северные варвары вели себя слишком нагло, из года в год совершая набеги и обрекая народ на невыносимые страдания, из-за чего казне ежегодно приходилось тратить треть государственной мошны на позиционные войны у границ. Ему было лишь обидно, что с ним вот так обошлись — словно все те годы, что он провел в кровопролитных сражениях на передовой, в конце концов оказались всего лишь дурной шуткой.

Ду Ишань принял из рук Вэй Чунъяня пиалу. Лицо его оставалось суровым и холодным, не выражая ни малейших эмоций; сухо поблагодарив, он поднес суп к губам.

Вэй Чунъянь не сводил с него глаз. Понаблюдав какое-то время, как Ду Ишань неторопливо, с изысканными манерами выпивает суп — так чинно и торжественно, будто вкушает дорогие деликатесы вроде трепангов и акульих плавников, — он так и не заметил на лице генерала ни малейшего изменения. Было совершенно непонятно, понравилась ли тому еда.

Вэй Чунъянь был глубоко разочарован и тихонько пробормотал себе под нос:

— Истукан бездушный!

Впрочем, винить его за это было трудно. Ду Ишань всегда оставался таким: на его красивом лице редко проступало хоть какое-то выражение, являя собой классический образец непроницаемой маски. По его мимике было абсолютно невозможно догадаться, рад он или сердит. В армии его боялись все до единого, и лишь такие простодушные ветераны вроде Вэй Чунъяня, прослужившие под его началом больше десятка лет, осмеливались время от времени отпускать подобные ремарки.

После трапезы все заметно сблизились и перезнакомились. Сам Фан Юньсюань ни капли не сомневался в собственной привлекательности: держался он непринужденно, вел беседу с изяществом и легкостью, так что среди этой компании держался как рыба в воде. Не прошло и много времени, как закаленные в боях бывалые вояки признали в нем своего парня.

Чем дольше они болтали, тем задушевнее становилась беседа, и солдатам делалось все неловко. Наперебой они заговорили:

— Нельзя же нам даром наедаться твоей едой! — и каждый достал по монетке в один дянь, пытаясь вручить их Фан Юньсюаню.

Где уж Фан Юньсюаню было их брать! Он замахал руками:

— Почтенные воины, вы что же, издеваетесь надо мной? В странствиях случайная встреча уже сулит судьбу, к тому же мы с братом Вэй давние знакомые. Подумаешь, миска супа! Мне за глаза хватило бы того, что вы не побрезговали, как я смею брать с вас деньги? К тому же, скажу без ложной скромности: хоть деньгами я особо не сорю, но угостить вас таким скромным кушаньем мне вполне по силам.

Услышав это, воины еще больше обрадовались. Они прониклись к Фан Юньсюаню уважением, сочтя его парнем прямым и надежным. Оттого есть на халяву им стало еще стыднее, и они продолжали совать ему монеты. Фан Юньсюань упрямо отказывался брать их, и когда обстановка начала накаляться, Вэй Чунъянь взял на себя роль миротворца:

— Ладно вам, ладно! Толкаетесь тут, не надоело?

Оттащив Фан Юньсюаня в сторону, он обратился к Лао Лю и остальным:

— У меня тут есть одна задумка, только вот не знаю, по душе ли она вам придется.

Лао Лю шутливо пнул его:

— Говори уже, не тяни кота за хвост!

Увернувшись, Вэй Чунъянь рассмеялся и, указав на Фан Юньсюаня, произнес:

— Вы и сами всё видели: мой братец — мастер готовить. Человек он широкий душой, так что плату за сегодняшнюю еду брать ни за что не станет, но жрать на халяву — не в наших правилах, мужики. Я вот о чем подумал: нам до префектуры Гуаннин еще больше месяца пути, так почему бы нам всем вместе не нанять братца Фана в качестве походного повара? Тогда мы каждый день сможем питаться как люди, а не давиться сухими сухарями.

Лао Лю поддержал идею первым: он смертельно устал от казенной вареной травы и пресных грубых лепешек. Появление человека, который целенаправленно ведал бы их полевой кухней, было просто подарком судьбы.

Остальные тоже не имели ничего против. Посовещавшись, они перевели взгляды на Ду Ишаня.

Все эти ветераны прошли с Ду Ишанем огонь и воду и глубоко уважали его. Отдавая должное полководцу, они следовали за ним повсюду — из пограничных земель в Столицу, а теперь вот возвращались с ним в префектуру Гуаннин. Кое-кто даже бросил ради этого официальные посты. Именно поэтому во всех делах они привыкли прислушиваться к мнению своего главного командира: если бы тот отказался, им пришлось бы оставить эту затею.

Помявшись с минуту, Вэй Чунъянь отправился обсуждать это дело с самим Ду Ишанем.

http://bllate.org/book/24879/2943595

(Ctrl + влево) Предыдущая глава   |    Оглавление    |   Следующая глава (Ctrl + вправо)

Обсуждение главы:

Еще никто не написал комментариев...
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь

Инструменты
Настройки

Готово:

100.00% КП = 1.0

Скачать как .txt файл
Скачать как .fb2 файл
Скачать как .docx файл
Скачать как .pdf файл
Ссылка на эту страницу
Оглавление перевода
Интерфейс перевода