Время летело стрелой, и в мгновение ока прошел еще один месяц. Фан Юньсюань каждый день ходил в уездный город торговать: утром продавал вонтоны, а потом отправлялся к Южным воротам на пустырь продавать деревянные поделки. Поначалу дела шли не слишком гладко, но спустя полмесяца торговля наконец начала налаживаться. Вотонов удавалось продавать по сто с лишним штук в день, а деревянных шпилек и мелких украшений — по три-пять штук ежедневно. Сложив оба дохода, он не только покрывал расходы на лекарства и еду, но иногда даже мог скопить немного мелкой серебряной монеты, чтобы купить Фан Шихуну какую-нибудь диковинную снедь для поддержания сил.
Осень сменялась зимой, и Фан Юньсюань, как и прежде, уходил спозаранку и возвращался поздно. В тот день, когда он возвращался из уездного города, с неба начали падать легкие, невесомые снежинки. Снег шел всё гуще, укутывая в белое покрывало всё вокруг до самого горизонга. Воздух был морозным и чистым, в окрестностях не было ни души — лишь он один катил свою тачку, медленно продвигаясь вперед среди падающего снега.
Когда Фан Юньсюань добрался до дома, его одежда уже просквозь пропиталась влагой от ледяных крупиц. Он оставил тачку, сгрузил печь и прочий скарб, отряхнул снег с одежды и сначала заглянул в комнату Фан Шихуна.
Состояние Фан Шихуна с каждым днем ухудшалось, и Фан Юньсюань не смел надолго оставлять его одного. Продав вонтоны, он всегда спешил домой, опасаясь, что возле больного никого не окажется и случится какая-нибудь беда.
— Отец, — позвал Фан Юньсюань.
Фан Шихун лежал с закрытыми глазами, тяжело и громко дыша, а в его горле непрерывно клокотала мокрота. Фан Юньсюань вытер ему руки и лицо. Видя, что отец чувствует себя скверно, он не стал тревожить его, аккуратно подоткнул одеяло, вышел из комнаты и направился в свою соломенную хижину переодеться.
Одежда на нем была насквозь мокрой. Сняв верхнее платье, Фан Юньсюань обнажил изящную талию. Хотя Уродлец Фан и отличался отталкивающей внешностью, его тело было сложено пропорционально: ноги прямые и стройные, спина и поясница слегка худоватые, кожа нежная, белая и словно излучающая сияние, а мужское достоинство внизу живота выглядело невероятно аккуратным и красивым. С первого взгляда было очевидно, что этим органом еще ни разу не пользовались, и он был настолько розовым и невинным, что Фан Юньсюань даже не решался смотреть на него без смущения. Это тело оказалось до крайности целомудренным, и когда он только переселился сюда, это по-настоящему заставило его пропотеть от неловкости.
Переодевшись, он принялся хлопотать над ужином. Теперь в еде, разумеется, приходилось ориентироваться на Фан Шихун, который не мог переваривать грубую и жесткую пищу, поэтому Фан Юньсюань в обязательном порядке тщательно готовил каждое блюдо, делая его мягким, легкоусвояемым и питательным.
Сегодня он решил сварить рисовую кашу на красниках с добавлением собственной маринованной горчицы, на основное блюдо приготовить кукурузные паровые булочки-вовотоу, а в качестве десерта для Наньгэра сделать миндальное молоко.
Всё обдумав, Фан Юньсюань вышел к задней стене соломенной хижины. Там из сырцового кирпича была сложена простая плита: низ выложен обожженным кирпичом, а верхняя часть обмазана глиной с импровизированной трубой для тяги и вентиляции.
Разведя огонь, Фан Юньсюань вымыл котел и печь, засыпал в воду пять чашек риса на одну чашку крупы и, доведя до кипения, убавил огонь до минимума, чтобы рис постепенно разварился до мягкости. Красные финики он очистил от косточек и тоже бросил в котел, продолжая томить на медленном огне вместе с крупой.
Затем он надрезал сырые каштаны, опустил их в кипяток, очистил от жесткой кожуры, измельчил мякоть в пюре, добавил немного кукурузной муки и замесил тесто. Без лишнего вымешивания и раскатывания он отщипывал пальцами кусочки теста, вонзал указательный палец в серединку и, вращая, формовал чашечки. Готовые заготовки он обмакивал в соевую муку и сразу отправлял в бамбуковую пароварку — стоило им дойти на пару, и можно было садиться за стол.
К тому времени снегопад немного стих, и редкие снежинки приятно и свежо покалывали щеки. Погода не казалась слишком холодной, но Фан Юньсюань так споро работал руками и ногами, что с него градом катился пот. Пока он был занят делом, из-за стены появилась Шу Мо и с улыбкой произвела:
— Молодой господин Уродлец, молодая госпожа приглашает вас отужинать с ней.
Не стоит удивляться. В последнее время Фэн Цинлянь, невесть с чего повредившись рассудком, вдруг стала проявлять к Фан Юньсюаню чрезвычайную заботу и любезность: садясь за стол, она непременно звали его присоединиться, а когда Фан Юньсюань отказывался, Фэн Цинлянь отправляла Шу Мо носить в его комнату всякую снедь. И не только Фэн Цинлянь — даже старик Фэн и Пань Цзыхань изменили свое отношение к Фан Юньсюаню на сто восемьдесят градусов: от прежнего презрения и высокомерия не осталось и следа, теперь они перед ним едва ли не кланялись в пояс. Фан Юньсюань вовсе не думал, что пара тумаков обладала столь волшебной силой, способной заставить это семейство сменить спесивое пренебрежение на угодливость.
Тут определенно таился какой-то подвох, полагал Фан Юньсюань.
Видя, что Фан Юньсюань никак не реагирует, Шу Мо сдержала раздражение и с фальшивой улыбкой протянула:
— Молодой господин Уродлец, я ведь с вами разговариваю! Извольте хоть слово сказать, идете вы или нет!
Фан Юньсюань приподнял крышку пароварки, переложил готовые вовотоу на блюдо и бросил:
— Не пойду!
Ответ прозвучал коротко и решительно. Шу Мо едва не подавилась от злости, ее притворная улыбка тут же сошла с лица, она круто развернулась, взмахнув тонкой талией, и бросила в спину:
— Ишь ты, цену себе набиваешь! — после чего быстрым шагом удалилась.
Вернувшись в главную комнату, Шу Мо позвала:
— Молодая госпожа.
Толкнув дверь, она вошла внутрь. Фэн Цинлянь, опершись о стол, беседовала с Панем Цзыханем. Завидев Шу Мо, она спросила:
— Он придет?
Шу Мо покачала головой:
— Можете даже не надеяться. Молодой господин Уродлец уперся рогом, втемяшил себе что-то в голову и решил идти наперекор. Я несколько раз упрашивала, но он не идет!
Фэн Цинлянь перевела взгляд на Паня Цзыханя. Тот держал в руках чашку с чаем, отпил глоток, слегка приподнял брови и с улыбкой произвел:
— Ладно. Прошел уже целый месяц, он наверняка ничего не подозревает. Время пришло, отдай эту вещь Шу Мо.
Шу Мо ничего не поняла и ошеломленно уставилась на Паня Цзыханя.
Молодая девушка, чье сердце впервые затрепетало от любви — какой бы смышленой ни казалась Шу Мо, она оставалась всего лишь служанкой, которая почти не покидала пределов поместья семьи Фан. Разве могла она тягаться с опытным в сердечных делах волокитой? Пань Цзыхань одной рукой ел из общего котла, а другой заглядывал в чужие миски: с одной стороны, он крутил шуры-муры с Фэн Цинлянем втайне от всех, а с другой — строил глазки Шу. Он так искусно вскружил голову доверчивой девчонке, что та была готова отдать ему все свое сердце, втайне проклиная Фэн Цинлянь за то, что та до сих пор жива — иначе они с Панем Цзыханем смогли бы упорхнуть вместе, как неразлучники.
Пока Шу Мо хлопала глазами, Фэн Цинлянь поспешно поднялась со стула, вошла в спальню и из потайного отделения в кровати выудила бумажный сверток. Помяв его в ладони, она вернулась в комнату, подошла к Шу, смерила ее оценивающим взглядом с ног до головы, внезапно схватила за правую руку и сунула сверток ей в ладонь, ласково произнеся:
— Добрая моя сестрица.
Шу Мо вздрогнула от неожиданности, не понимая, что именно Фэн Цинлянь ей подсунула. Не смея поднять глаз, она опустила голову и уставилась на собственные вышитые туфельки.
Фэн Цинлянь стала еще нежнее и, пользуясь моментом, притянула Шу Мо к себе: одной рукой обняла за плечи, а другую сжала вокруг ее ладони, заговорщицки проворковав:
— Что у тебя на сердце к господину Паню, я знаю лучше всех... Можешь не отпираться, неужели ты думаешь, что я слепая?
У Шу Мо волосы встали дыбом, а кожа на голове онемела:
— Молодая госпожа... Я... У меня ничего...
Фэн Цинлянь весело рассмеялась:
— Ой, брось! Девушка на выданье долго в девках не засиживается. Хоть ты и служанка в семье Фан, но с тех пор, как я вышла замуж, ты неотлучно при мне. Я ведь тоже к тебе привязана и давно считаю тебя членом семьи раз уж мы одна семья, то и разговор короткий. Раз тебе нравится господин Пан, я помогу твоему счастью.
В сердце Шу Мо всколыхнулась радость. Она подняла голову, намереваясь переспросить, правда ли это, но едва ее взгляд столкнулся с лицом Фэн Цинлянь, как ее прошиб ледяной пот, а сердце снова ушло в пятки.
Хотя слова Фэн Цинлянь звучали мягко, а на ее губах играла приветливая улыбка, та холодящая душу нотка, что промелькнула в ее глазах, заставила Шу Мо затрепетать всем телом. Ноги у служанки подкосились, и она с глухим стуком рухнула на колени:
— Молодая госпожа, умоляю, у меня и в мыслях не было ничего подобного!
Фэн Цинлянь протянула руку, помогая ей подняться:
— К чему такие страхи? Мы же просто беседуем. Ох, всё, что я сказала — чистая правда. Стоит тебе помочь мне в одном деле, и я тут же возьму на себя смелость выдать тебя замуж за господина Паня в качестве наложницы.
У Шу Мо в груди отчаянно колотилось сердце.
— Чего бы ни потребовала молодая госпожа от этой рабыни, я всё исполню, но подобные речи... О таком нельзя говорить, у меня и впрямь нет непотребных замыслов.
В голосе Фэн Цинлянь промелькнула нотка радости, будто она была глубоко растрогана:
— Добрая девочка, не зря я к тебе так привязана. Только дело, которое нужно сделать сегодня, — великая тайна, посторонним знать о нем не положено. Если ты не станешь наложницей господина Паня, мы просто не сможем тебе доверять.
Тут она словно заколебалась и добавила:
— Впрочем, если ты решительно отказываешься, что поделать. Мы не станем тебя принуждать.
Замолчав, Фэн Цинлянь вместе с Панем Цзыханем уставились на Шу Мо, ожидая ее ответа.
Шу Мо стояла ни жива ни мертва, в ее голове вихрем проносились мысли. Поразмыслив как следует, она стиснула зубы и выдавила:
— Что именно должна сделать эта рабыня?
Фэн Цинлянь восторженно воссияла: она знала, что с Панем Цзыханем в качестве приманки та непременно клюнет. Указав пальцем на бумажный сверток в руке Шу Мо, она тихо произнесла:
— Сущая безделица. Просто подсыпь это в еду Уродльца Фаня.
— Это... что?
Красивые глаза Фэн Цинлянь изогнулись в лукавой улыбке:
— Мышьяк!
Шу Мо отпрянула так, будто ее обожгло раскаленным углем, и попыталась тут же выбросить сверток. Но Фэн Цинлянь мертвой хваткой вцепилась в ее запястье, с силой сдавила пальцы и свирепо прошипела:
— Подумай хорошенько. Сделаешь это — станешь наложницей господина Паня. А откажешься — хм, сегодня тебе отсюда живой не выйти.
Шу Мо проняло ледяным ознобом. Вся сжавшись в комок и заливаясь слезами, она взмолилась:
— Молодая госпожа, я не посмею, милосердная, не заставляйте меня убивать человека, я не смогу!
— Замолчи! — резко оборвала ее Фэн Цинлянь. — Кто тебе сказал, что ты идешь убивать? Уродлец Фан внезапно заболел тяжелой неизлечимой болезнью и скончался от внезапного приступа — какое к этому имеешь отношение ты?
Слезы на глазах Шу Мо высохли сами собой. Она вытаращилась на Фэн Цинлянь, словно не понимая смысла ее слов.
Тут вмешался Пань Цзыхань, принимаясь уговаривать:
— Шу Мо, добрая моя сестрица, пожалей же меня, бедного. Ты же сама видела, как жестоко меня избил этот Уродлец Фан в тот день. Я непременно должен отомстить! Помоги мне ради нашей любви, подсыпь это лекарство в его еду. Не бойся, мы не подвергнем тебя никакой опасности. После смерти Уродльца Фаня Цинлянь немедленно устроит траурный зал и объявит, что он умер от болезни. Пройдет день-другой, не дожидаясь даже седьмого дня, его похоронят. Человек мертв, тело в земле, никаких улик не останется. В живых останется лишь полуживой Фан Шихун, а иных родственников у семьи Фан здесь нет, так что никто и не станет ничего расследовать или расспрашивать. Когда Уродлец Фан умрет, семейное дело семьи Фан вполне естественно перейдет к Цинляню. К тому времени мы втроем заживем вместе припеваючи — разве это не предел мечтаний, которому все позавидуют?
Шу Мо подняла голову и посмотрела на красивое лицо Паня Цзыханя. Его черты были точеными, а взгляд, устремленный на нее, сиял мягким, бесконечно нежным светом, сулящим целое море страсти. Сердце Шу Мо дрогнуло. Сама не своя, онабрела прочь, а зажатый в руке мышьяк жег ладонь, словно кинжал — от него нельзя было избавиться, от него нельзя было спастись. Выходя за порог, она думала лишь о том, что погибла, села на корабль бандитов и теперь ей наверняка конец.
http://bllate.org/book/24879/2943589
Готово:
