На следующий день Уродлец Фан и впрямь поднялся спозаранку.
Умывшись и ополоснув рот, он сразу направился на кухню, развел огонь, соскреб шкуру с купленной вчера свинины, соскоблил не до конца сошедшую щетину, сначала отбил мясо тыльной стороной ножа, чтобы сделать его мягче, а затем нарезал мелкими кусочками и порубил в фарш. Добавил соли, плеснул ложку кунжутного масла, а чтобы перебить специфический запах, чуть-чуть капнул вина и луково-имбирного сока, после чего тщательно все вымешал. В замешивании мясного фарша был свой особый толк: нельзя было распускать руки, требовалось мешать строго в одну сторону, пока в самом конце фарш не превращался в однородную пасту, а все ароматы идеально не соединялись друг с другом — при одном взгляде на него возникало ощущение свежести и сочности.
Оставив готовый фарш в стороне, Уродлец Фан принялся за тесто. Высыпав пиалу муки на разделочную доску, он сделал в центре углубление, вбил туда яйцо и, подливая воду по мере замешивания, стал мять тесто, пока оно окончательно не перестало липнуть к рукам. Накрыв его салфеткой для пароварки, он дал ему немного отдохнуть, а затем раскатал в тончайший пласт. Приложив скалку, он сложил тесто длинной полосой и нарезал на маленькие квадратики со стороной в два дюйма.
Положив такой квадратик на ладонь, он брал палочку для еды, подцеплял ею немного готового фарша, мазал в самый центр квадратного лоскутка теста, изо всех сил приподнимал края рукой, заворачивал с помощью палочки, а пальцами зажимал хвостик, чтобы начинка не вылезла наружу. Бросив заготовку на доску, он заканчивал лепить еще один вонтон в форме чиновничьей шапки.
В прошлой жизни Уродлец Фан был поваром, и вся эта работа составляла основу его профессиональных навыков. Руки его так и мелькали вверх-вниз, и за время, пока заваривалась чашка чаю, на разделочной доске уже выросла целая горка маленьких вонтонов.
Во вкусных вонтонах главное — бульон, а начинка идет лишь на втором месте. Быстро сварить наваристый бульон к этому часу уже не успеть, поэтому Уродлец Фан использовал для основы вчерашние дикие грибы, чтобы придать блюду насыщенный аромат.
Пока Уродлец Фан был поглощен хлопотами, с улицы, сладко зевая, вошла бабка Ма.
Она поднялась только с рассветом, так что готовить завтрак уже опоздала. Встревоженная и суетящаяся, она ввалилась на кухню и увидела, как Уродлец Фан как раз опускает вонтоны в кипящий бульон. Сонливость как рукой сняло, осталось лишь изумление.
Бабка Ма немного попялилась на него, прежде чем сообразила, что дело нечисто, и рявкнула:
— Послушай-ка, молодой господин Уродлец, вчерашнее я еще готова простить! Вы здесь хозяин, в конце концов, и мне неудобно делать вам замечания из-за какой-то случайности. Но сегодня вы снова за свое! Только посмотрите на себя…
Бабка Ма собиралась высказать ему за то, во какой кавардак он превратил кухню, но, окинув все взглядом, осеклась. Уродлец Фан работал с поразительной ловкостью: пока он стряпал в одном месте, в другом уже всё попутно прибирал, так что даже по краям рабочая поверхность сияла чистотой. Оставив ее без единой зацепки, он начисто лишил ее повода для придирок.
Бабка Ма вытянула шею, застряв на полуслове — продолжать было неловко, а подходящих аргументов не нашлось, поэтому ей пришлось резко сменить тон:
— Так дело не пойдет! Кухней всегда заведовала я, а молодая госпожа выдает мне деньги на каждый месяц строго по норме. Разве ж наш бюджет вытерпит такое транжирство? Вчера вы извели угля сверх меры — я после вашего ухода пересчитала и ахнула: целую маленькую корзину перевели зря! А сегодня вы опять явились: тут у вас и крупа, и мука, и овощи, и мясо, да еще столько дров в печи сожгли! Сколько же добра пропадет зря, скажите на милость? Потолковать бы с вами, как я в конце месяца перед молодой госпожой отчитываться стану!
Пока она изливала жалобы, во двор зашла Госпожа Сюй в поисках горячей воды, и эти слова пришлись ей как ножом по сердцу.
Госпожа Сюй до боли любила деньги, была скаредна и прижимиста, а каждый медяк держала привязанным к собственным ребрам — расставаться с любой монетой для нее было все равно что отрезать кусок собственного мяса. Услышав, что Уродлец Фан бездумно тратит все налево и направо, она тут же помрачнела. Ей и в голову не приходило, что они находятся в доме семьи Фан, и даже она сама живет и питается за счет хозяев этого дома, так что чужие траты не имели к ней никакого отношения.
Однако, если бы на свете было так много здравомыслящих людей, не возникало бы столько ситуаций, способных довести человека до белого каления.
Стоило Госпоже Сюй услышать слова бабки Ма, как она тут же всполошилась. Влетев на кухню и увидев, что Уродлец Фан с невозмутимым видом раскладывает вонтоны по мискам, заливает бульоном, щедро посыпает нарезанной зеленью кинзы и сбрызгивает кунжутным маслом, она почувствовала, как по кухне поплыл дразнящий аромат.
Госпожа Сюй сглотнула пару раз слюну и, взмахнув руками к небесам, принялась голосить:
— Ой-ой-ой, какое грехопадение! Обжираются до смертной кары!
Бабка Ма поспешно схватила Госпожу Сюй за рукав и запричитала:
— То-то и оно! Матушка, рассудите сами! При живой-то мне этот молодой господин Уродлец вздумал сам себе стряпать! Разве это не плевок мне в лицо? Выходит, я целыми днями даром ем свой хлеб и пальцем о палец не ударяю? Уж будьте добры засвидетельствовать: я казенного добра со двора не таскала, все это молодой господин по собственной воле извел!
От этих слов Госпожу Сюй перекосило еще сильнее. Фэн Цинлянь и Старик Фэн трапезничали отдельно — каждый питался сам по себе, а старикам на карманные расходы выдавали всего по ляну серебра в месяц. Если им требовалось купить что-нибудь по мелочи, приходилось выпрашивать деньги у Фэн Цинлянь.
Фэн Цинлянь питала отвращение к отцу и сыну Фан и не испытывала особого тепла даже к собственным родителям. Если бы не их давнее жесткое давление, она бы уже давным-давно сбежала с Пань Цзыханем и жила с ним душа в душу, а не ютилась здесь тайком, принужденная прикрываться фальшивой маской двоюродных брата и сестры всякий раз, когда ей хотелось побыть ближе к любимому.
Фэн Цинлянь только и ждала бы, что мать с отцом разделят участь семейства Фан и поскорее отправятся на тот свет. Она высчитывала каждую медную монету, которую родители тратили на свои нужды, а за любую попытку Госпожи Сюй что-нибудь купить удостаивалась многодневных презрительных взглядов дочери.
Скупость Госпожи Сюй доходила до абсурда: они экономили буквально на всем, начиная с еды и заканчивая одеждой, так что на их столе уже несколько дней не видели даже намека на мясо. Застав сейчас Уродлевича Фанов на кухне за приготовлением вонтонов, она одновременно изнывала от зависти и искушения, продолжая на все лады твердить:
— Какая порча добра!
Поскольку вода для Госпожи Сюй так и не появилась, Старик Фэн сам направился на кухню и с порога заорал:
— Старая карга! За водой послали, а ее до сих пор нет! С кем это ты там языком чешешь, неужто кости зачесались?!
Госпожа Сюй с бабкой Ма словно дождались избавителей: они наперебой, в самых ярких красках, принялись расписывать старику случившееся, словно Уродлец Фан стряпал те вонтоны не из обычной муки, а из чистейшего золота с жадеитом.
Если скупость Госпожи Сюй еще имела какие-то границы, то жадность Старика Фэна не знала предела. Если Госпожа Сюй привязывала деньги к ребрам, то Старик Фэн прятал их прямо у себя в самом сокровенном месте, и любая трата была для него равносильна смертельному приговору. К настоящему моменту Старик Фэн давно уже мысленно присвоил себе все имущество семьи Фан, так что любое посягательство отца и сына Фан на малейшую мелочь отзывалось в нем так, будто ему полоснули ножом по горлу.
Ярость захлестнула Старика Фэна. Добравшись до печи, он и впрямь увидел плавающие в котле белые пузатые вонтоны.
Свирепо обернувшись, он уставился на Уродлеца Фанов и, скрежеща зубами, прорычал:
— Ах так! Семья Фан всегда славилась благоразумием, с чего же у них уродился сын-вор?!
Живи на месте Уродлеца прежний Чоуэр, от одного этого упрека он бы мгновенно рухнул на землю, полностью раздавленный, и уже не смел бы раскрыть рта в ответ.
Но Старик Фэн и не думал успокаиваться. Подпрыгивая от злости, он вылетел со всеми пожитками с кухни прямо в центр двора и во всю глотку завопил:
— Сын семейства Фан ворует! Промышляет грязными делами в собственном доме! Готовую стряпню есть не желает, а затевает отдельную кухню! Разоритель! Какое же состояние выдержит такое транжирство?! Всего за несколько дней семейное гнездо пойдет по миру!
Подобное поведение Старика Фэна не было редкостью в здешних краях. Обычно, когда свекровь выражала недовольство прожорливостью невестки или между ними возникал иной неразрешимый конфликт, а прямо заявить об этом было неловко, они устраивали скандал вокруг еды. Выйдя во двор и принявшись во весь голос браниться посреди улицы, они добивались того, чтобы все соседи услышали их упреки и пристыдили невестку, приучая ее к послушанию, чтобы впредь та не смела перечить свекрови.
Именно этого добивался и Старик Фэн. Будучи старшим по возрасту, а по сути — тестем Уродлеца Фанов, он имел полное моральное право отчитать зятя: наставление непутевого зятя, бездумно транжирящего деньги и не умеющего вести хозяйство, с легкостью нашло бы поддержку у любого сельского жителя.
Не прошло и мгновения, как за глинобитным забором столпился народ: люди толкались плечами, вытягивали шеи, каждый норовил заглянуть внутрь усадьбы семьи Фан. Воодушевленный Старик Фэн принялся с еще большим азартом перечислять перед толпой, каким же неисправимым мотыгой и транжирой был Уродлец Фан и сколько добра он перевел.
Окружающие принялись тыкать пальцами: мужчины подзадоривали криками, а женщины, поправляя волосы, вовсю судачили.
— С самого утра, это что же опять стряслось?
— В доме Фан драка! Старый тесть обвиняет зятя в воровстве: готовый обед есть не захотел, выбросил собакам, а сам затребовал отдельный праздничный стол, да такой, чтобы пальчики оближешь!
— Ой, да разве ж так можно? Как же с таким подходом вести хозяйство, никаких денег не напасешься!
— То-то и оно!
— ...
Уродлеца Фана чуть не стошнило от смеха. Еще немного, и его бы выставили безумцем, с раннего утра возжаждавшим императорского пиршества из ста блюд.
Отыскав поднос, он аккуратно расставил на нем три пиалы с вонтонами, приподнял его и уверенно вышел с кухни.
Старик Фэн, распаляясь все сильнее, преградил ему дорогу и вновь заладил:
— Никуда не уйдешь! Только поглядите-ка на него, еще и выносит! Люди добрые, посмотрите сами, разве это человек, способный вести хозяйство? С самого утра уплетает вонтоны из чистого мяса, да еще с кунжутным маслом! Что за грех!
Уродлец Фан холодно посмотрел на него. Выдержав паузу, он внезапно бросил:
— Заткнись.
Старик Фэн от неожиданности задохнулся, словно налетел на стену. Его морщинистое лицо сжалось в комок, он шлепнул себя по бедру и уже собирался снова завопить.
Уродлец Фан усмехнулся, кивнул в сторону главного жилого флигеля и спокойно произвел:
— Взгляни-ка туда.
Старик Фэн опешил. Обернувшись, он увидел, что Уродлец Фан указывает на комнату Фэн Цинлянь. Не понимая, к чему тот клонит, старик снова уставился на зятя и свирепо рявкнул:
— Чего тебе?!
Окинув взглядом плотную толпу зевак, облепивших забор и толпившихся у ворот, Уродлец Фан слегка изогнул уголки губ и отчетливо произнес:
— Я велел тебе закрыть рот. Скажешь еще хоть слово — я ворвусь в комнату Фэн Цинлянь и выволоку наружу этого паренька по фамилии Пань, чтобы честной народ воочию полюбовался на парочку, застигнутую прямо на ложе измены!
Старик Фэн судорожно втянул воздух. Широко раскрывшимися глазами уставившись на Уродлеца Фана, он лишился способности говорить.
Пойманные с поличным на измене любовники и банальное расточительство — это были вещи совершенно разного порядка. Если подобный позор выплывет наружу перед честным народом, житья их семейке в Лопине больше не будет.
Удар Уродлеца Фана пришелся точно в самое уязвимое место всех троих членов семьи Фэн.
Фан Шихун страшился позора и не смел выносить сор из избы. Прежний Чоуэр питал нежные чувства к Фэн Цинлянь и искренне считал себя недостойным ее, поэтому предпочитал молча сносить обиды и держал язык за зубами. Но Уродлец Фан был совершенно иным: он не боялся позора — в конце концов, рога носил не он, и ему было абсолютно наплевать, узнает ли об этом вся округа. К тому же он не был прежним мягкотелым Чоуэром, способным из-за каких-то призрачных чувств терпеть столь мерзкое предательство.
http://bllate.org/book/24879/2943584
Готово:
