Когда Его Высочество Цинь-ван очнулся, настроение у него было из рук вон плохое. Причина проста: пробуждение означало лишь то, что ему в очередной раз не удалось успешно вступить в так называемое перерождение.
И винить его за это не стоило. Стоило ли говорить, что с тех пор, как он тихо и незаметно скончался в мрачном подземелье, прошло уже около десяти лет, в течение которых он бесплотным призраком слонялся вокруг. Он смертельно устал от этого; мало того, что не нашлось какого-нибудь Черного и Белого Неотвратимости, чтобы забрать его, так он даже не смог отыскать так называемые врата Преисподней.
И вот наконец прямо перед ним внезапно возникла светящаяся дверь. Войдя туда и ощутив легкое головокружение, он подумал, что наконец-то обретет освобождение, но кто же знал, что пройдет совсем немного времени — и он неожиданно снова очнется!
Просто невыносимо! Когда же это закончится?! Да неужели нельзя уже нормально умереть раз и навсегда?!
Его Высочество Цинь-ван сжал кулаки, преисполненный глубочайшего недовольства!
А? На сей раз всё, кажется, выглядело как-то иначе?
Его Высочество Цинь-ван открыл глаза и обнаружил, что лежит на спине. Перед ним возвышался знакомый полог кровати с привычным узором, а мягкость ткани под ним каждую секунду заново перевертывала его сознание.
Цинь-ван нахмурился, приподнялся и сел. Снаружи кто-то сквозь плотные занавески почтительно приветствовал его, и он машинально отозвался в ответ, после чего перед его взором предстало знакомое старое лицо Хоу Мина. Мгм? Не такое уж и старое лицо, с чего это Хоу Мин выглядит несколько моложе?
Хоу Мин с привычной угодливой улыбкой на лице склонился в поклоне, помогая ему подвязать полог, взял из рук стоявшего позади младшего евнуха горячее полотенце и шагнул вперед, чтобы обтереть лицо Его Высочества.
Цинь-ван по привычке зажмурился и чуть приподнял подбородок, в то время как в его голове проносились мириады мыслей. Разве Хоу Мин не был давным-давно прикончен им самим?
Это... иллюзия? Или какая-то ловушка, устроенная невесть чем? Ему доводилось слышать, что демоны способны принимать любые обличья и создавать всевозможные картины, чтобы заманить людей в ловушку. Неужели это проделки нечисти?! Но горячее полотенце... это ощущение было слишком реальным. Неужели иллюзия способна воспроизвести и это? Он и впрямь слегка сомневался.
Будущий регент, жестокосердный Цинь-ван, повидал на своем веку немало, однако в делах духов и божеств разбирался слабо и относился к ним с пренебрежением. На его счету числилось никак не меньше восьми сотен человек, но что-то не было заметно, чтобы за ним являлись мстительные призраки. Впрочем, в это он уверовал лишь тогда, когда сам стал призраком.
Не понимая толком, в каком он сейчас положении, Цинь-ван решил пока не подавать виду — раз уж суть происходящего ускользает от него, лучше сохранить невозмутимость и посмотреть, не проделки ли это демонов. Хм, прищурился Цинь-ван, пытаться обвести вокруг пальца этого князя еще слишком рано.
Взяв у Хоу Мина поданные принадлежности, он почистил зубы, сам собой поднялся на ноги и позволил евнухам и служанкам переодеть его. Хоу Мин не замечал ничего странного и понятия не имел, какие несообразные картины, включая собственную смерть, проносятся в голове у этого господина. Он лишь, как водится, отобрал одежду и, дождавшись кивка Цинь-вана, помог ему облачиться в нее. Главная служанка тем временем хлопотала с украшениями, после чего усадила Цинь-вана и принялась расчесывать ему волосы.
Цинь-ван сидел с прямым, строгим видом, но окружающие не находили в этом ничего необычного — поднявшись с постели, Цинь-ван всегда держался излишне сурово. Бросив невозмутимый взгляд вокруг и скользнув глазами по бронзовому зеркалу, он вдруг осознал всю ненормальность происходящего: почему же отражение в зеркале выглядит столь... столь юным?
В момент своей гибели Цинь-ван как раз разменял пятый десяток. Годы изнурительного труда и тяжелых дум состарили его чрезвычайно быстро, а здоровье его было подорвано донельзя — именно поэтому он скончался вскоре после заключения в темницу, даже не успев толком подвергнуться пыткам.
Теперь же он выглядел в зеркале совсем мальчишкой. Сколько ему тут лет?
Цинь-ван встал, совершенно не обращая внимания на побледневшее лицо служанки, которая с испугу дернула его за волосы так, что у той подогнулись колени и она рухнула на колени. Цинь-ван и не думал возиться с ней: распустив волосы, он подошел к письменному столу, тяжело опустился на стул и, даже не глядя, нащупал в выдвижном ящике деревянную резную фигурку тигра. Тщательно оглаживая ее пальцами, Цинь-ван медленно растянул губы в улыбке.
Стоявший рядом Хоу Мин машинально согнулся еще ниже. Он всегда знал, что настроение Цинь-вана изменчиво и непредсказуемо, но еще никогда не видел, чтобы этот господин улыбался столь жуткой улыбкой.
Цинь-вана, разумеется, мало волновал Хоу Мин — еще предстояло выяснить, настоящий ли это человек или какой-нибудь демон.
Верно, к этому моменту он уже вспомнил, какой стоял год. Двадцать четвертый год Тяньюань, лето. Приближался великий юбилей Императора, а от его деда по материнской линии, Чжэньси-хоу, со дня на день ожидали вестей о грандиозной победе на границе. В том сражении варвары были разбиты наголову и потеряли всякую охоту соваться сюда на добрый десяток лет. Император, преисполненный радости, издал особый указ, повелевающий Чжэньси-хоу явиться в столицу с докладом вместе с двумя своими сыновьями.
Тогда он всей душой жаждал увидеться с дедом, но вышло некстати — или, вернее сказать, слишком уж «кстати» — накануне прибытия Чжэньси-хоу в столицу он по неосторожности получил ранение, тяжело заболел и почти на полмесяца впал в беспамятство, так и не увидев деда. Кто же знал, что их следующая встреча окажется разлукой на веки вечные.
Хе-хе, холодно усмехнулся Цинь-ван. Эти демоны и духи и вправду способны читать человеческие сердца: надо же, в глубине души он порой думал — как было бы прекрасно начать всё сначала с этого самого дня. И надо же такому случиться, он действительно вернулся в этот день.
Хоу Мин понятия не имел о тех сложных мыслях, что роились в голове у Цинь-вана. Он знал лишь одно: приближался час, когда Цинь-вану следовало отправляться на занятия во внешнюю учебную комнату, и если они немедленно не тронутся в путь, то будет уже поздно. А тогда несдобровать опять же им, слугам.
Набравшись храбрости, Хоу Мин шагнул вперед, но поднять глаз по-прежнему не смел, и осторожно произнес:
— Ваше Высочество, время уже позднее...
Слова Хоу Мина прервали воспоминания Цинь-вана. Бросив на евнуха косой взгляд, он вернул деревянную фигурку на место и негромко бросил два слова:
— Собери волосы.
Хоу Мин поспешно сделал знак все еще стоявшей на коленях служанке. Девушку звали Юнь Шан, и она обычно причесывала Цинь-вана. Сначала она тряслась от страха, но теперь, сообразив, что к чему, тут же подползла и, не смея даже дрогнуть, в два счета уложила волосы Цинь-вана.
Его Высочество поднялся и направился к выходу. Стоявший рядом Хоу Мин поспешил распахнуть перед ним двери, однако Цинь-ван вдруг засомневался — он не знал, с чем столкнется, едва эти створки откроются.
Не давая себе времени на раздумья, он шагнул вперед. Двери распахнулись, и в глаза бросился до боли знакомый двор. С каменным выражением лица Цинь-ван шаг за шагом пересек его и покинул пределы своего Дворца Чжэньян.
Оказавшись снаружи, Его Высочество внезапно замер и слегка вскинул голову. До него донесся едва уловимый аромат цветов, и подозрения его стали еще сильнее: он слыхивал, будто демоны способны морочить людям головы, создавая фальшивые усадьбы, но никогда не слышал, чтобы кому-то удавалось сотворить иллюзию целого императорского дворца.
Цинь-ван резко развернулся и зашагал в противоположную сторону. Следовавший по пятам Хоу Мин мысленно завыл от отчаяния: время шло к полудню, и если из-за внезапной прихоти господина они не появятся на занятиях, не миновать ему сурового наказания.
Однако отговаривать его Хоу Мин не смел и мог лишь семенить позади, надеясь улучить момент, когда Цинь-ван подобреет, и уговорить его вернуться к учебе.
Впрочем, Цинь-ван не направился ни в какое странное место — он просто пришел в сад. Там возвышалась искусственная горка с беселкой на вершине, откуда открывался лучший во всем дворце вид, к тому же в это время суток там никого не было.
Его Высочество неторопливо поднялся в беседку на вершине холма, заложил руки за спину и устремил взгляд вдаль. Весь дворец к этому часу уже проснулся — величественный, но в то же время напоенный скрытым биением жизни. Глядя на этот пейзаж, который некогда был ему столь знаком, Цинь-ван сохранял беспристрастное выражение лица, однако внутри у него все клокотало.
Внезапно Цинь-ван улыбнулся. Улыбка вышла удивительно яркой и красивой, но отчего-то у Хоу Мина по спине побежали мурашки. Заметив, как Цинь-ван махнул рукой, приказывая им удалиться, евнух поспешно вывел служанок и евнухов вон.
Именно здесь, в этой беседке, Цинь-ван окончательно признал очевидное: то, во что он изо всех сил стремился поверить, но боялся признать — он действительно вернулся.
Улыбка на лице Цинь-вана становилась всё шире. Закрыв лицо одной рукой, он беззвучно смеялся, но в единственном открытом глазу полыхало жуткое, безумное пламя.
Впрочем, закаленный испытаниями Его Высочество недолго предавался эмоциям. Стоило ему окончательно увериться в своем возвращении, как в голове молниеносно пронеслись последовательность грядущих событий и всё то, что ему предстояло сделать. Впрочем, спешить некуда. Цинь-ван свирепо усмехнулся: некуда, спешить некуда, времени впереди предостаточно, мы еще посидим и по-о-го-во-рим неспеша.
Хоу Мин, изнывавший от тревоги внизу, все же не смел подгонять господина. К счастью, вскоре Цинь-ван сам спустился вниз. На лице его по-прежнему не было ни единой эмоции, однако, когда он проходил мимо Хоу Мина, тот невольно вздрогнул от подступившего к горлу холода — казалось, в самом Цинь-ване произошло какое-то жуткое преображение.
Не спеша, Цинь-ван добрел до внешней учебной комнаты. Время было уже далеко за полудня — куда позже обычного.
Придворный наставник был изрядно удивлен. Стоило помнить, что Его Высочество Цинь-ван отличался образцовым поведением: о пропуске занятий по болезни не было и речи, он даже не опаздывал почти никогда. Среди занимавшихся здесь принцев Цинь-ван по праву считался самым усердным, с чего бы ему сегодня являться с таким опозданием без уважительной причины?
Цинь-ван, впрочем, вполне почтительно отвесил поклон наставнику Хуану, проговорив чуть хрипловатым голосом:
— Наставник Хуан, нынче с утра чувствовал себя тяжеловато, вышел немного прогуляться, оттого и задержался.
Наставник Хуан еще не успел раскрыть рта, как сидевший внизу Восьмой принц Ци-ван издал издевательский смешок:
— Ой, да неужто здоровье пошаливает? Как вовремя-то! Ступал бы ты лучше отлеживаться домой, а не то через пару дней великий юбилей Императора, если и тогда будешь хворать, это же чистой воды дурное предзнаменование.
Лицо наставника Хуана заметно помрачнело. Этот Восьмой принц был вторым сыном благородной супруги Цао — любимой наложницы Императора, в чьих руках находилась вся полнота дворцовой власти и императорская печать. Связываться с ней никто не желал, а ее сыновья, Пятый принц Цзинь-ван и Восьмой принц Ци-ван, чувствовали себя во дворце хозяевами и творили всё, что заблагорассудится.
Цинь-ван лишь легко улыбнулся. Его красивое лицо, до боли напоминавшее лицо его покойной матери, вызывало у окружающих черную зависть:
— Благодарю Восьмого старшего брата за заботу. В таком случае младший брат посмеет откланяться. — Повернувшись к наставнику Хуану, он снова поклонился: — Наставник Хуан, этот принц отправляется засвидетельствовать почтение Императору.
Наставник Хуан вовсе не желал ввязываться в распри между принцами и поспешно закивал, давая свое согласие. Цинь-ван отдал положенные почести и решительно зашагал прочь.
Во внешней учебной комнате сидели не одни лишь принцы: в свое время Император издал особый указ, позволявший обучаться здесь всем детям из знатных родов. Различные княжичи и наследники знати переглядывались между собой, недоумевая, что же стряслось с Его Высочеством Цинь-ваном — уж кто-кто, а он пропускать занятия не привык. Впрочем, во дворце действовало правило «меньше знаешь — крепче спишь», и юные наследники, чьи головы были полны далеко не детских замыслов, поспешно уткнулись в книги. Лишь лицо Его Высочества Ци-вана оставалось мрачным и преисполненным смутных предчувствий.
Он сегодня привязался к Девятому принцу вовсе не от праздности — его просто снедало жгучее раздражение. Род его матери по линии деда, клан Цао, был одним из столпов нынешней династии: мало того, что их род насчитывал множество поколений, так еще и талантами земля эта не оскудевала, а влияние клана Цао в настоящий момент достигало поистине бездонных глубин.
И хотя во дворец слухи еще не дошли, он уже успел узнать от матушки самую свежую весть: дед этого старого девятого щенка, Чжэньси-хоу, гнал побежденных приграничных варваров больше сотни ли, заставив их выть белугой. Весть о великой победе уже приближалась к столице, и теперь, перед самым юбилеем, дядя говорил, что Император наверняка прикажет Чжэньси-хоу вместе с двумя сыновьями явиться в столицу с докладом. Стоило этому случиться, как девятый засветился бы от гордости пуще прежнего.
Подобное положение дел вызывало у Восьмого принца крайнее недовольство. Подумать только, сын женщины с иноземной кровью — и смеет так задирать нос! Пусть даже родня по материнской линии и прославилась военными победами, от них за версту разило грубой деревенщиной, в них не было ни малейшей благородной поступи знатного дома — одни лишь неотеcанные вояки.
Старший брат уже неоднократно предупреждал его вести себя с Девятым принцем помягче, дабы в нужный момент привлечь его на свою сторону — дескать, он мог бы стать ценным помощником, тем более что из-за иноземной крови на престол этому девятому претендовать всё равно не светило.
Но Восьмой принц на дух не выносил этого Девятого: вечно правильный, во всем первый — и в учебе, и в боевых искусствах. И хотя его мать давно умерла, Император все равно благоволил к нему, то и дело приговаривая, что мальчик умом и рассудительностью пошел в него. Тьфу, да он же просто ублюдок!
http://bllate.org/book/24651/2900724
Готово:
