Тяжело, да уж, поймали с поличным. Прилив жара в лице Гу Чи был настолько сильным, что на нём, пожалуй, можно было сварить яйцо, а пальцы, застрявшие в заднем проходе, не оставляли выбора: вытаскивать их было неловко, а оставлять — не лучше. Однако Су Цинцю лишь невозмутимо смотрел на него, спрашивая, не требуется ли помощь, но и не думая притрагиваться.
Под таким пристальным взглядом вход в тайное умиление Гу Чи помимо воли сжался, крепко втянув внутрь засунутый палец, из-за чего заложенная там лекарственная яшма ощущалась особенно отчётливо. От этих движений — то сужения, то расслабления — он неожиданно почувствовал, как внутри начинает медленно подниматься странное, чуждое ощущение.
Розовый и нежный нефритовый ствол дрожа приподнялся, и Гу Чи окончательно потерял всякую способность показываться людям на глаза. Он зарылся лицом в постель, уподобившись страусу, а обнажённая кожа окрасилась в ярко-розовый цвет. Насладившись его прелестным видом вдоволь, Су Цинцю достал из маленького ящичка на туалетном столике свёрток и снова подошёл к кровати.
Он стянул штаны Гу Чи чуть ниже бёдер и нежно погладил пальцами вход в проход. Предыдущие краснота и припухлость за два дня отдыха полностью сошли, вернувшись к прежнему тугому и прелестному состоянию. Обхватив руку Гу Чи, которая пыталась вытащить палец, Су Цинцю сымитировал движение проникающей ладони, заставляя заложенную внутри лекарственную яшму скользить взад и вперёд по кишечнику.
Гу Чи почувствовал, как жар на его лице забурлил с новой силой. По мере того как яшма двигалась туда-сюда, в груди разгоралось всё более жгучее желание, и вторая, свободная рука против воли потянулась, чтобы занять себя передним органом.
Хлёсь!
Су Цинцю безжалостно шлёпнул его по руке, и Гу Чи от боли вздрогнул всем телом.
— Разве я разрешал тебе трогать спереди? — сурово спросил Су Цинцю.
Стоило вспомнить его методы, как Гу Чи затрясся ещё сильнее.
— Раз ты так не бережёшь своё тело, похоже, мне придётся преподать тебе урок.
Ч-что?! Гу Чи немного растерялся. По его тону было слышно, что Су Цинцю в полном гневе. Сколько же он проспал в отключке после того, как тот заездил его до потери сознания? Судя по всему, прошло немало времени.
Неужели в глубине души я и впрямь настолько жажду этого сладострастия? Гу Чи терзали сильнейшие угрызения совести из-за собственной распущенности, но прежде чем он успел вымолвить хоть слово извинения, он почувствовал, как Су Цинцю прижал его руки.
Су Цинцю сорвал собственный пояс — шириной около десяти сантиметров, на редкость мягкий по текстуре, — и крепко-накрепко связал запястья Гу Чи, зафиксировав их за резное изголовье кровати так, что тот мог лежать лишь плашмя лицом вниз.
От внезапно выпрямившегося тела заложенная наполовину яшма глубоко вошла внутрь, уперевшись в ту самую точку, что приносила ему столько сладострастного блаженства, и Гу Чи невольно простонал:
— М-м...
— Тц, а ты ведь вполне наслаждаешься.
Лицо Су Цинцю слегка омрачилось. Применив старый трюк, он туго перевязал лентой для волос основание уже возбуждённого нефритового ствола, а затем обеими руками принялся мять и сдавливать две округлые ягодицы. В мгновение ока вся задняя часть тела покрылась алыми следами.
Пока он сжимал и массировал ягодицы, лекарственная яшма под воздействием этих движений то углублялась, то поднималась по кишечнику. Оцепеневшее тело Гу Чи полностью обмякло, нахлынувшая страсть заставила его постепенно заблудиться в пучине похоти. Его ягодицы сами собой подались назад, в безмолвной мольбе о новых прикосновениях Су Цинцю. Жаль только, что самое чувствительное место так и не получало желанной ласки, и Гу Чи от мучительного зуда без конца ерзал по постели, пытаясь хоть как-то унять тоску.
Наконец Су Цинцю ухватился за ту самую своевольную яшму и вытащил её наружу. Изголодавшийся вход в проход покорно сжимался и разжимался вслед за ней. Рассудок Гу Чи немного прояснился, и его тут же захлестнула еще более жгучая вина за собственное помрачение рассудка: ему казалось, что человек, так отчаянно жаждущий проникновения, вовсе не он сам.
Позади послышался шорох. Гу Чи попытался оглянуться, чтобы увидеть, чем занят Су Цинцю, но собственные занавешенные поясом глаза погрузились во тьму. В темноте он внезапно почувствовал прохладу внизу — казалось, туда начали что-то мазать.
— Прекрасно зная, что твоё тело нездорово, ты всё равно предавался разврату. Завтра ведь возвращение в родительский дом, неужели супруг намерен ехать в клан Су в лежачем положении?
— П-прости... — виновато произнёс Гу Чи.
Су Цинцю проигнорировал его извинения и, обмакнув средний палец в целительную мазь против отёков и боли, стал аккуратно втирать её в приоткрытое колечко мышц. Чувствуя, как горячее и тугое устье жадно облепляет его палец, Су Цинцю мысленно изумился: надо же, это место после двух дней непрерывного ношения лекарственной яшмы всё ещё оставалось таким тесным, поистине редчайшее в своём роде лоно. Убедившись, что мазь тщательно распределена изнутри и снаружи, он взял другую яшму — среднего размера.
Средняя оказалась заметно крупнее маленькой: толщиной примерно с три пальца и значительно длиннее, хотя до той самой гигантской ей было далеко. Ухватившись за основание камня, он принялся круговыми движениями елозить им у самого входа. Привыкший за последние два дня к постоянному наполнению проход, едва почуяв приближение инородного тела, сам собой начал жадно раскрываться и сжиматься.
От прохладного нефрита Гу Чи задрожал. Стоило ему попытаться изогнуться и отползти, как по его ягодицам пришёлся звонкий шлепок. Боль пронзила мгновенно, и он в ужасе замер, не смея пошевелиться. Судя по всему, Су Цинцю рассердился всерьёз, и Гу Чи, страшась новых ударов, покорно позволил лекарственной яшме продолжать свои кружения у входа, не смея больше своевольничать.
Когда проход достаточно раскрылся, Су Цинцю, крепко зажав яшму, понемногу стал вталкивать её внутрь. Камень со сквозным узорчатым рельефом скребся о стенки кишечника, но стоило продвинуть его лишь наполовину, как он застрял.
— Больно... П-помедленнее... М-м-ах...
Это место всё же было слишком узким, а толщина в три пальца оказалась для Гу Чи непосильной ношей. Его тело оцепенело, а задний проход сжался с небывалой силой. Су Цинцю сделал пару попыток продвинуть камень дальше, но безуспешно, и ему пришлось временно отступить, переключившись на разминание ягодиц, чтобы вернуть им расслабление. Спустя изрядное время податливые мышцы ягодиц, получившие изрядную порцию приятных ласк, наконец обмякли и перестали напрягаться. Через прорези в узорах яшмы проступили прозрачные капли выделений — поняв, что мужчина справился с недавним дискомфортом, Су Цинцю воспользовался моментом и единым движением погрузил камень целиком.
Яшма словно скользнула в самую глубь, аккурат в ту самую чувствительную точку, заставив Гу Чи жалобно застонать. Его нефритовый ствол налился краской до предела, но на сей раз он уже не смел касаться его самостоятельно.
— Ах-ах-ах... Мне так плохо, Цинцю, вы-вытащи её, пожалуйста... — проход невыносимо распирало изнутри, от каждого малейшего движения перехватывало дыхание. Глаза были закрыты повязкой, отчего ощущения сзади казались ещё острее.
Су Цинцю бегло осмотрел его и, убедившись, что вход не повреждён, натянул на него штаны.
— Эту штуку старец Фан специально для тебя приготовил, чтобы поправить твоё здоровье. И мазь вовсе не простая — не только от боли и отёков, в неё добавлена новейшая формула старца Фаня, как и в настой, в котором вымачивалась яшма. При долгом использовании это постепенно исцелит твоё тело, а через пару дней я сменю её на другую. Или супруг считает её слишком маленькой?
Су Цинцю чуть приподнял спадавшую на глаза полоску пояса и нарочно помахал перед его лицом самым толстым камнем. Гу Чи от изумления лишился дар речи.
Неужели... такой огромный? Если сменить на этот, его точно разорвет пополам.
Он даже вообразить не смел, что ему предстоит пережить в будущем. Не дожидаясь его мнения, Су Цинцю вновь завязал ему глаза тем же поясом и крепко стянул ноги вместе.
— Отдыхай пока, супруг, а к ужину я принесу поесть.
С этими словами Су Цинцю натянул на него одеяло, чтобы тот не простудился, и вышел из комнаты.
— Цинцю... Не надо, вернись...
Как бы он ни звал, Су Цинцю не оглянулся. В комнате воцарилась абсолютная тишина. Гу Чи совершенно растерялся: некогда прохладный нефрит со временем становился всё горячее и горячее, обжигая стенки кишечника так, что они невольно судорожно сжимались. Для него это было сродни настоящей пытке.
Ноги были связаны намертво, и он мог лишь покачиваться из стороны в сторону, но от этого и без того распираемый проход начинал болеть ещё сильнее. Сделав пару движений, Гу Чи задохнулся от спазмов и замер, чувствуя, что теперь каждое дыхание отдавало болью в том самом месте.
— М-м... — яшма раскалялась всё сильнее, стоны Гу Чи не прекращались. Бедный ствол, наглухо спелёнутый лентой, не получал никакого облегчения, а волны вожделения накатывали изнутри одна за другой. Задний проход без остановки то сжимался, то выталкивал увесистый камень, и Гу Чи казалось, что его рассудок рушится кусок за куском...
Однако Су Цинцю, покинув комнату, вернулся лишь к самому ужину, как и обещал. В первой половине дня Старейшина Гу позвал его во внутренний двор, расспросил о самочувствии Гу Чи и, услышав, что завтра они смогут нанести визит в родительский дом, тут же распорядился, чтобы слуги начали собирать подарки. Сам же Старейшина зазвал его в главный зал и добрую половину дня провёл с ним за партией в го.
Игра в го у Су Цинцю шла из рук вон плохо — этот навык он в своё время перенял у одного наставника во время съёмок. Старейшине Гу посчастливилось встретить человека, готового с терпеливым видом составить ему компанию за доской, и пусть тот играл посредственно, зато как увлекался! В Су Цинцю старик нашёл долгожданное упоение триумфом, они переходили от партии к партии, пока управляющий не заглянул с вопросом, когда подавать ужин. Только тогда Старейшина Гу с явным сожалением отпустил его.
Выйдя из главного зала со странной, едва заметной улыбкой на губах, Су Цинцю отклонил предложение Мин Вэй подать ужин лично и отправился на маленькую кухню сам, велев распорядителю сварить лечебную рисовую кашу. За питанием Гу Чи всегда следил отдельный человек, а распорядитель был тем еще прохвостом: стоило Су Цинцю намекнуть, как всё было готово в лучшем виде. Ему вручили лакированный короб, в котором находились большая пиала с целебной кашей и три тарелочки с изысканными закусками. На втором ярусе лежали угощения по вкусу самого Су Цинцю. Бросив довольный взгляд на блюда, он небрежно бросил распорядителю горсть серебра и под благодарные поклоны удалился.
Вернувшись в покои, он застал лежащего на постели человека погружённым в тяжелый сон из-за изнурительной борьбы с проклятой яшмой. Откинув край одеяла, Су Цинцю убедился, что тело Гу Чи покрылось испариной, а во сне с его губ то и дело срывались бессвязные стоны.
Развязав ему руки, Су Цинцю похлопал его по щекам, приводя в чувство. Путы на нижней половине тела оставались нетронутыми. С трудом очнувшийся Гу Чи попытался приподняться на локтях, но из-за движения яшма вновь глубоко вбилась внутрь. Полусидячее положение заставило и без того изнывающее от непрекращающегося пика возбуждения тело вспыхнуть новой волной чувствительности, и Гу Чи судорожно ловил ртом воздух, прежде чем окончательно прийти в себя.
— Ну же, поешь немного.
Подложив ему под спину подушку, Су Цинцю подул на ложку с кашей и поднёс к его губам. Долгая пытка изрядно пересушила Гу Чи губы, но каша с едва уловимым лекарственным привкусом была разварена на совесть — предусмотрительные повара постарались на славу, облегчая ему глотание. Не прошло и много времени, как целая пиала опустела, и к Гу Чи вернулись крохи сил.
Боязливо бросив косой взгляд на Су Цинцю, Гу Чи тихонько взмолился:
— Нельзя... нельзя её вытащить? — внизу всё так невыносимо распирало.
На лице Су Цинцю, до того тронутом подобием улыбки, мгновенно застыла ледяная маска:
— Не испытывай моё терпение. Если не хочешь слушаться, я не возражаю против того, чтобы продолжить тебя связывать.
— Не надо... — перепугался Гу Чи и жалобно ухватился за его рукав. — Не надо, я буду слушаться, только не связывай больше, мне так плохо.
Этот день действительно вымотал его до предела, заставив испить чашу мучений до дна.
— Давай, поешь ещё.
Су Цинцю продолжил с мягкой заботой кормить его. Видя непреклонность супруга, Гу Чи оставалось лишь забыть о мольбах; проглотив ещё полпиалы, он понял, что его набитый желудок больше ничего не принимает, и кормление прекратилось.
— Цинцю... я... — Гу Чи густо покраснел, не зная, как подступиться к словам.
— М? — Су Цинцю приподнял бровь.
— Я... я хочу в туалет... — после долгих сдерживаний, стоило поесть, как нужда дала о себе знать с удвоенной силой, а крепко стянутый внизу орган не переставал торчать колом. Су Цинцю приподнял его штаны и заглянул внутрь: низ живота и впрямь окаменел. Надавив на него пальцами, он заставил Гу Чи издать непроизвольный сдавленный вопль.
— А! Нет, не надо, не трогай.
— Жди.
Бросив это слово, Су Цинцю вышел и вскоре вернулся с небольшим ночным горшком. Не развязывая пут, он подхватил Гу Чи на руки и усадил на краешек кровати. От этого движения край матраса упёрся прямо в основание яшмы, и Гу Чи, выпрямившись во весь рост, запрокинул голову и судорожно задышал.
— Так хорошо? — Су Цинцю щелкнул его по ожившему члену и поддразнил: — Давай, писяй.
Стоило освободить от ленты уставший орган, как Гу Чи с ужасом обнаружил, что после стольких часов стянутости моча никак не идёт. Промучившись несколько мгновений, он мог лишь смотреть на Су Цинцю глазами, полными слёз.
— В чём дело?
— Не... не получается.
Уголки глаз Гу Чи покраснели, и вид у него был поистине жалостливый.
Конечно же, Су Цинцю заранее знал о таком исходе. Он усмехнулся, вогнав Гу Чи в такую краску, что тому было некуда деться от стыда. Протянув руку, он обхватил ствол и принялся медленно гладить и теребить его, прочищая ловким пальцем маленькое отверстие на головке. Гу Чи напрягся всем телом: одновременное воздействие спереди и сзади едва не лишило его способности усидеть на месте. Прижавшись к груди Су Цинцю, он почувствовал, как волны сладострастия собираются внизу, и, наконец, выпрямив ноги, излился несколькими струйками белой мутной спермы, после чего в тишине раздался звонкий звук льющейся воды.
— А объём-то приличный, — когда журчание стихло, Су Цинцю стряхнул опавший орган, завязал его снова, подхватил обмякшего юношу на руки и уложил обратно на постель. Гу Чи тихо лежал со слезами на глазах, не произнося ни звука.
Утерев ему слёзы, Су Цинцю лёг рядом прямо в одежде и притянул к себе, обнимая.
— Всё ещё плохо?
Человек в его объятиях молчал. Лишь спустя долгое время послышался голос, тонкий, как комариный писк:
— Как ты можешь так поступать...
Су Цинцю потрепал его по плечу:
— Стыдно? Подумаешь, какая вещь, мы ведь муж и жена, что тут может быть более естественного.
Гу Чи надул губы, собираясь что-то возразить, но Су Цинцю мягко толкнул его под одеяло:
— Спи давай, завтра вставать спозаранку.
http://bllate.org/book/24479/2870873
Готово:
