Тао Цзы приснился сон.
В сновидении он стоял в полном одиночестве посреди пустынного пустыря, а вокруг простиралась непроглядная тьма, в которой ничего нельзя было разглядеть. Бескрайний мрачный мрак заставлял его сердце сжиматься от страха, и он бросился бежать наугад, отчаянно пытаясь отыскать хоть малейший просвет или выход. В этот момент до его слуха донеслись едва слышные звуки: казалось, откуда-то из очень далёких краев кто-то звал его неясным, заунывным голосом, раз за разом повторяя его имя. Однако он не смел остановиться или оглянуться назад, продолжая спотыкаясь нестись вперёд, но конца этому пространству было не видать.
Тао Цзы резко открыл глаза: перед ним тихо и невозмутимо возвышалась Печь Восьми Триграмм, неторопливо источая синеватый дымок.
— Это сон? — пробормотал он про себя и смахнул со лба холодный пот. Ему редко снились сны, и он не понимал, почему в последнее время его так часто одолевают кошмары, причем каждый раз повторяется один и тот же сценарий.
Тао Цзы списывал всё это на собственное нервное напряжение. Не зря ведь говорят: о чём думаешь днём, то и снится ночью. Видимо, сейчас он переживал сильнее обычного.
Все те дни, пока он залечивал раны, за печью приглядывали другие юные слуги. Тао Цзы всегда ладил с окружающими, так что никто на него не ворчал, однако он всё равно поспешил вернуться к своим обязанностям при первой же возможности — делать всё равно было нечего, так почему бы не занять себя хоть чем-то?
Цинфэн, узнав, что он по-прежнему поддерживает связь с Великим Мудрецом, так рассвирепел, что лицо его позеленело. Тыча пальцем Тао Цзы прямо в лоб, он пригрозил, что если тот снова ввяжется в драку и пострадает, то пусть даже не рассчитывает на его помощь. Тао Цзы лишь весело рассмеялся и быстро загладил его вину.
До чего же безмятежной была такая жизнь. Тао Цзы подпер подбородок рукой и принялся наблюдать за тем, как языки пламени неторопливо танцуют внутри печи. Если бы всё могло продолжаться в том же духе до самого конца, он был бы только рад.
— Персик!
Стоило ему об этом подумать, как раздался полный жизненной силы голос Великого Мудреца Суня. Тао Цзы ни капли не удивился его появлению: после того инцидента с ранением Великий Мудрец стал заглядывать к нему ещё чаще.
Сунь Укун привычно и без церемоний устроился рядом с Тао Цзы. Теперь он уже научился сам одеваться, и когда он молчал и не двигался, с него вполне можно было писать картину. Иногда молодые небожительницы в Небесном Пределе, завидев его, искренне улыбались. На самом деле у него от природы была поистине великолепная внешность, и если бы не его манеры, столь сильно отличающиеся от обычных людей, то многие девушки охотно сблизились бы с ним.
К несчастью, Великий Мудрец Сунь совершенно не умел ценить женскую нежность. Он вовсе не понимал истинного смысла улыбок этих небожительниц, а порой, раздобыв у них какие-нибудь фрукты или сладости, радостно приносил всё это Тао Цзы. По его мнению, эти девчонки шли ни в какое сравнение с лакомствами, зато ими можно было порадовать глупенького Персика.
Сунь Укун принялся сбивчиво рассказывать о том, как сегодня снова столкнулся с какой-то странной феей: лицом вроде бы неплоха, да только с глазами беда — всё время строила ему глазки. У Великого Мудреца Суня не хватило терпения выслушивать её речи, поэтому он просто выхватил у неё из рук коробочку с пирожными и был таков.
Тао Цзы лишь молча возвел очи к небесам, глядя на изящно упакованные персиковые пирожные в своих руках. Какая же у Великого Мудреца была дремучая бесчувственность! Ведь та девушка явно положила на него глаз, робко и смущенно посылая ему недвусмысленные взгляды, надеясь признаться в своих чувствах, а он — хорош гусь! — заприметил лакомство в её руках, забрал его и преспокойно ушел, даже не подумав о том, что сердце бедняжки может разбиться вдребезги.
Сунь Укун совершенно не замечал внутренних терзаний Тао Цзы. Заметив, что тот завис, он протянул руку и слегка ткнул его пальцем:
— Ешь давай! Разве ты не любишь всякие мягкие и сладкие штуки?
Что ж, раз уж разбойничьи замашки Великого Мудреца объяснялись заботой о нём, на душе у Тао Цзы стало чуточку теплее.
Как бы он ни пытался это скрывать, осознание того, что в сердце Великого Мудреца он значит больше, чем все девушки на свете, всё-таки вызывало в нём крошечное… самую малость радостное чувство.
— Великий Мудрец, в следующий раз не отнимай ничего силой. Эти люди ведь изначально готовили угощение для тебя, — отломив кусочек пирожного и отправляя его в рот, проговорил Тао Цзы.
Сунь Укун почесал в затылке:
— С чего ты взял?
Он считал, что Персик — это воистину самое удивительное создание во Вселенной, ведь ему ведомо абсолютно всё.
— А Великий Мудрец знает, что такое любовная страсть? — спросил Тао Цзы.
Сунь Укун с совершенно невозмутимым видом покачал головой.
— Любовная страсть — это когда кто-то тебе нравится, когда ты испытываешь к человеку симпатию и хочешь развивать с ним более близкие отношения, — с серьезным видом принялся разъяснять Тао Цзы. Хотя он вовсе не думал, что эта ничего не смыслящая в подобных делах Обезьяна способна искренне привязаться к кому-либо, разъяснить всё было нужно хотя бы для того, чтобы впредь тот научился лучше разбираться в людях и не отбирал пожитки у каждой встречной девицы, которая решит к нему приблизиться.
Сунь Укун некоторое время пожевал эти слова про себя, переваривая услышанное, и наконец допер.
— Я понял, — серьезно произнес он.
Тао Цзы опешил. И что, вот так сразу всё понял? Неужели в глубине души Великий Мудрец на редкость талантлив в делах сердечных?
Воспользовавшись моментом, Сунь Укун ухватил Тао Цзы за короткие лапки и с абсолютно каменным лицом заявил:
— Я испытываю к тебе любовную страсть.
Бах!
Тао Цзы свалился со своей маленькой скамеечки, его лицо залилось ярчайшей краской. Тыча пальцем в сторону Сунь Укуна, он долго не мог вымолвить ни слова:
— Ты… ты…
Такая бурная реакция изрядно испугала Сунь Укуна. Подумав, что он снова сморозил какую-то глупость, тот торопливо поднял Тао Цзы с пола, усадил обратно на скамеечку и участливо спросил:
— Я опять сказал что-то не то, и тебе стало неприятно?
Наконец совладав со своими мыслями и чувствуя, как жар на лице всё никак не утихает, Тао Цзы выдавил:
— Ты… ты прекрати нести чушь! Какая еще любовная страсть? Ты вообще понимаешь значение этих слов?
Сунь Укун уверенно кивнул:
— Разве не ты сам только что объяснил? Любовная страсть — это когда кто-то нравится, испытываешь симпатию и хочешь развивать более близкие отношения.
Нет, это просто катастрофа! Обезьяна эволюционировала и научилась делать комплименты!
Тао Цзы был настолько огорошен, что лишился дар речи. Разумеется, он прекрасно понимал, что Великий Мудрец вовсе не вкладывал истинный смысл в это определение, а применил его к нему лишь потому, что среди всех обитателей Небесного Предела по-настоящему приятен ему был только один единственный пеперсичный слуга. Но это не имела ничего общего с настоящим чувством.
— Н-нет, так говорить нельзя! — изо всех сил стараясь сохранять хладнокровие, запротестовал Тао Цзы. — Такие слова подобает говорить девушкам.
— Девушкам? — Сунь Укун склонил голову набок и немного подумал. — Чего ради сдались эти женщины? Они выглядят слишком мягкими, я их и одного удара палкой не выдержу.
Тао Цзы мысленно усмехнулся: да тебя самого любой с одного удара уложит, если уж на то пошло! И вообще, почему при упоминании девчонок твоей первой реакцией становится желание схватиться за палку?
— С парнями тоже можно, — подумав немного, изрек Тао Цзы, решив, что мир должен быть единым и нельзя ограничиваться лишь гетеросексуальными отношениями, ведь однополая любовь тоже заслуживает благословения.
Он и представить не мог, что своими же руками роет себе могилу.
Сунь Укун тут же закивал:
— Мужики — это хорошо, мужики — это прекрасно! Они крепкие, выдержат удар.
— И Персик тоже хорош.
К чему бы ни сводился разговор, он намертво уперся в то, что его «любовная страсть» предназначена именно для глупенького Персика, который к тому же такой красивый и послушный, а главное — филейная часть у него мясистая, так и просит ладони.
Лицо Тао Цзы покраснело еще сильнее. Он отчаянно пытался растолковать всё Великому Мудрецу, но выходило лишь хуже — Великий Мудрец обладал на редкость извращенной способностью понимать всё шиворот-навыворот.
В конце концов Тао Цзы сдался:
— Когда-нибудь, когда Великий Мудрец повстречает того, кого полюбит по-настоящему, ты поймешь, насколько нелепыми были сегодняшние слова.
Эту фразу Сунь Укун пропустил мимо ушей. Не сводя глаз с лица Тао Цзы, он с любопытством протянул руку и легонько ущипнул его за щеку:
— Чего это ты так покраснел? Прямо как зады тех обезьян из моей горной стаи.
— Великий Мудрец! — возмутился Тао Цзы. — Прекрати упоминать это место!
И вообще, с каких пор задницы приматов стали служить мерилом его привлекательности? Разве он настолько отвратителен?
Эмоциональный интеллект Великого Мудреца впервые в жизни дал о себе знать: чудом уловив суть недовольства Тао Цзы, он тут же поспешил исправиться:
— Ты и с красным лицом хорош. Прямо как… как…
Великий Мудрец изо всех сил напряг извилины в поисках подходящего сравнения, но его полнейшее невежество и отсутствие книжного образования в этот момент проявились во всей красе. Мысленно метнувшись куда-то в сторону, он внезапно вспомнил ту персиковую рощу, что видел недавно, и выпалил первое, что пришло на ум:
— Ты красивее цветов персика!
Обезьяна… эта обезьяна и впрямь превратилась в оборотня…
В голове Тао Цзы фейерверком разорвалась целая серия взрывов, но вслух он всё же продолжал возмущаться:
— Это сравнение для девушек! Великий Мудрец, замолчи уже!
С таким арсеналом методов соблазнения за ним потом толпы девиц бегать будут.
Поразмыслив немного, Тао Цзы озадачился: с какой стати он вообще мысленно записал себя в категорию девчонок? В нормальной ситуации разве он не должен был поправлять неверно подобранные слова Великого Мудреца? Отчего же его сердце охватило такое смущение?
Когда Цинфэн вернулся снаружи и застал эту странную, насквозь пропитанную двусмысленностью атмосферу между ними двумя, он почувствовал, что чаша его терпения переполнилась. Мало того, что по возвращении ему пришлось лицезреть странные непотребства, так эти двое еще и продолжали измываться над ним!
— Персик! — нарочито громко окликнул он, намереваясь разрушить эту парочку, от которой уже вовсю разило розовыми соплями. Ему было неприятно, и им двигло чистое желание всё испортить.
— Цинфэн! — испуганно встрепенулся Тао Цзы, чувствуя себя так, словно его застали за тайной интрижкой, и торопливо позвал его: — Т-ты уже разнес все лекарства?
— Хм! — сердито фыркнул Цинфэн, решительно сел на маленькую скамеечку Тао Цзы и уставился на них.
Сунь Укун тут же помрачнел:
— А ну брысь отсюда! Это место глупенького Персика!
Цинфэн свирепо зыркнул на него:
— И не подумаю! Я знаком с Персиком уже несколько сотен лет! А ты — всего пару дней!
Великий Мудрец терпеть не мог подобные заявления. Он искренне верил, что в сердце Тао Цзы именно он занимает первое место, и сегодня был намерен отстоять свои позиции в споре с этим мелким сопляком.
Опасаясь, что эти двое незрелых умом сорванца снова затеют ссору, Тао Цзы ловко перевел тему:
— Что с тобой? Чего ты так разозлился?
Стоило прозвучать этому вопросу, как перед глазами Цинфэна вновь встала недавняя картина, и он обиженно и гневно выпалил:
— Я видел даоса Лю и Хань Сянцзы!
Тао Цзы сразу всё понял.
— Этот даос Лю такой противный! Хань Сянцзы прижался к нему всем телом и сам наливал ему вино, а тот еще и ругался на него последними словами! — Цинфэн искренне переживал за оскорбленные чувства своего кумира. — Хань Сянцзы даже не стал обижаться и лично подносил ему выпивку, а он всё нос воротит!
Выражение лица Тао Цзы стало глубоким и загадочным. Разве суть проблемы заключалась не в том, что они прижимались друг к другу?
Цинфэн явно тронулся рассудком от пережитого шока: воображая, будто заступается за честь Хань Сянцзы, на самом деле он просто бесился из-за внезапно обрушившегося на него потока чужой романтики.
— Они оба… выглядят странно. Я толком не могу объяснить, но меня это бесит! — продолжая упорствовать в своем неведении, Цинфэн уже битый час ломал голову, пытаясь понять природу собственных чувств.
Тао Цзы мысленно потрепал его по макушке, с материнской нежностью объясняя, что это была всего лишь дурно пахнущая атмосфера однополой любви.
Сунь Укун лишь презрительно фыркнул:
— Мелюзга, чуть что — сразу расстраивается. Я вон давеча видел, как они оба голышом на кровать завалились…
Не успел он договорить, как Тао Цзы бросился к нему и зажал ладонью рот. Об этом происшествии Великий Мудрец уже упоминал при нем однажды.
Даос Лю полностью оправдывал свою репутацию распутного небожителя. Среди бела дня… о боже, зрелище было поистине роскошным и чувственным, а непонятливый Великий Мудрец, вернувшись оттуда, еще и донимал его вопросом, почему это они средь бела дня сбросили одежду и начали драться.
Взглядом Тао Цзы дал понять, что об этом болтать нельзя. Сунь Укун обиженно захлопал ресницами, показывая, что всё понял, заодно легонько потершись щекой о ладонь Тао Цзы: «Ох, какая мягкая!»
Заметив, что вокруг этой парочки вновь начинает виться та самая странная аура, в точности такая же, какую он только что наблюдал у даоса Лю и Хань Сянцзы, Цинфэн еще раз злобно зыркнул на них обоих, вскочил на ноги и вихрем умчался прочь.
Бегство с поля боя заставило его почувствовать себя жалкой брошенной собачонкой.
http://bllate.org/book/24417/2852709
Готово:
