— Хм, — Цзюнь Цинлань холодным взглядом посмотрела на Цзян Юйфаня. — Если бы в подушке был спрятан яд, никто из людей в Хунлусы не остался бы в живых. Разве жители Южного Цзяна оставили бы это просто так? К тому же, с чего бы тебе в самый разгар крепкого сна Принцессы Южного Цзяна в точности порвать подушку так, чтобы она отравилась?
— Это... — Цзян Юйфань почесал затылок. — Вот этого я действительно не понимаю.
— Разрыв на подушке неровный, разной длины, и на большинстве поврежденных участков торчат ворсинки. Я расспросила Цуйнун и Юньжань и узнала, что Принцесса Южного Цзяна любила яркие и вычурные украшения, причем многие ее серьги были с острыми крючками, а засыпая, она обычно их не снимала.
— Я понял! — Цзян Юйфань сжал одну руку в кулак и тяжело стукнул им по столу. — Те разрывы на подушке на самом деле оставили крючки сережек Принцессы Южного Цзяна.
— Именно так.
Видя, что Цзюнь Цинлань кивнула, Цзян Юйфань мгновенно вернул себе весь свой прежний боевой дух.
— С тех пор как Принцесса Южного Цзяна ступила на землю города Яньцзин, у нее из-за пышно цветущей акации обострился давний недуг — астма. А чтобы спать было комфортно, она отказалась от жесткой нефритовой подушки и выбрала мягкую пуховую. Когда крючки у нее за ушами зацепили и порвали подушку, набитый внутри пух вылетел наружу. Вата и пух для больных астмой — смертельная вещь. Принцесса Южного Цзяна умерла потому, что вдохнула большое количество пуха, из-за чего ее дыхательные пути забились и она не смогла дышать.
Поэтому в момент смерти у нее и было такое выражение лица, полное мучений, словно при удушье.
— Вот оно что, — дошло до Цзян Юйфаня. — Выходит, действительно никто не убивал ее собственной рукой. Но я все равно не понимаю, почему люди из Южного Цзяна так легко смирились с историей о том, что принцесса вознеслась на небеса?
Взгляд Цзюнь Цинлань стал пронзительным:
— Лишь потому, что каждый из них должен понести ответственность за смерть принцессы.
Ее лицо постепенно омрачилось легкой, едва заметной печалью:
— У принцессы уже был любимый человек, но ей пришлось покинуть родные края ради славы и величия своей страны. При этом все, кто находился рядом с ней, замышляли недоброе, а их слова расходились с делами. Юньжань из-за любви воспылала ненавистью и спустя рукава выполняла свои обязанности. Чиновник, сопровождавший ее в поездке для заключения мира, погрузился в тоску из-за краха собственной карьеры и никогда по-настоящему не заботился о повседневной жизни принцессы. Что же касается Цуйнун, то она целыми днями бегала из-за истории с приемом принцессой лекарства для прерывания беременности и давно выбилась из сил. Поэтому в день происшествия возле принцессы не оказалось ни единого человека. В итоге ее астма, вызванная пухом, переросла в приступ, приведший к смерти, и за столь долгое время этого никто даже не заметил. Горько осознавать, что столь прекрасная, подобная цветку жизнь вот так бесшумно оборвалась в иноземном постоялом дворе, оставшись никому не известной.
Цзян Юйфань кивнул:
— Смерть Принцессы Южного Цзяна на самом деле произошла из-за их халатности. Вот почему ты тогда намеренно предала огласке всю их грязность — чтобы они испытали чувство вины и страх, осознав, что никто из них не сможет избежать ответственности за смерть принцессы.
— Да, — кивнула Цзюнь Цинлань. — Хотя принцессу убили не их собственные руки, она погибла из-за всеобщего равнодушия. Когда правда дойдет до Южного Цзяна, Правитель Наньцзян точно не станет их щадить. Именно поэтому я и предложила столь нелепую версию о вознесении принцессы на небеса — они без малейших колебаний согласились поддержать ее. В конце концов, подобная формулировка лучше всего позволяла сохранить лицо абсолютно всем, включая Правителя Наньцзян.
— Какая же у тебя смелость! — восхищенно произнес Цзян Юйфань, глядя на Цзюнь Цинлань. — Придумать такое — неужели ты не боялась, что Правитель Наньцзян потом придет сводить с тобой счёты?
— Не придет, — решительно покачала головой Цзюнь Цинлань. — В конце концов, та принцесса, которую Южный Цзян выбрал для заключения мира, была не сказать чтобы выдающейся.
Эти слова Цзюнь Цинлань можно было назвать весьма мягкими. Южный Цзян отправил на мирные переговоры принцессу, которая уже носила под сердцем ребенка, и если углубляться в этот вопрос, виноватой всегда оставался бы Южный Цзян. Так что сказка о вознесении на небеса действительно оказалась на редкость кстати.
Цзян Юйфань поджал губы, и в глубине его глаз внезапно промелькнула серьезность:
— Цинлань, ты раскрыла столь блестящее дело. Не думала ли ты о какой-нибудь награде? Например... стать фума?
Цзюнь Цинлань взглянула на него. Самим Цзян Юйфанем слово фума было произнесено с легкой дрожью, выдававшей нерешительность и страх. Слегка задумавшись про себя, она вновь перевела взгляд на настенную живопись Сосны и журавли — символ долголетия. Неизвестно чьей кисти принадлежала эта картина, но сосновые иголки и перья журавлей были выписаны до того тонко и искусно, что казались живыми. Особенно выделялся тот журавль, что расправил крылья, словно собираясь взлететь. Высоко поднятая голова, яркие глаза. А ярко-красная, словно огонь, макушка еще сильнее подчеркивала белизну журавлиных перьев, чистых настолько, что к ним не пристала ни единая пылинка этого бренного мира.
Цзюнь Цинлань чуть изогнула губы в улыбке и неторопливо произнесла:
— Гнев или милость правителя — всё есть императорская благодать, и быть фума, и не быть им — на всё воля Императора. Впрочем, если бы я и дальше могла служить в Страже в парче, полагаю, это помогло бы мне еще больше разделять заботы Императора. Пожалуй, это куда лучше, чем жить в праздности и роскоши.
— Ну... да, — неуверенно отозвался Цзян Юйфань, и его взгляд сам собой тоже устремился на Сосны и журавли. В глубине глаз затаилось слабое предвкушение.
За дверью комнаты внезапно поднялась какая-то суета. Шум был негромким, но на фоне всеобщей тишины казался отчетливо слышным. Ни один из двух людей в комнате не шевельнулся, сохранив прежнюю позу — казалось, они вовсе не слышали только что раздавшихся звуков. Никто из них больше не проронил ни слова.
Эта возня возникла внезапно, но так же быстро и стихла, и в мгновение ока вокруг снова воцарилась тишина.
Однако Цзян Юйфань вдруг словно ожил: его глаза ярко заблестели, и он резким движением вскочил со стула. Обхватив Цзюнь Цинлань за плечо, он с улыбкой произнес:
— Отлично! Цинлань, тебе не придется становиться фума!
http://bllate.org/book/24365/2839272
Готово:
