— Да, ладно тебе, это действительно одна из величайших загадок истории. С чего это вдруг три с половиной миллиона евреев переселились в Польшу? Это же такая раздробленная страна, казалось бы, они должны были выбрать что-то более стабильное. У меня есть на этот счёт своя теория, и мне ужасно интересно, что думает Аарон.
— Лесли, и какова же твоя теория насчёт нас, польских евреев? — с ухмылкой спросила Натали.
— Да вся суть в этой здешней раздробленности, она их и привлекла. Только представьте: правительство почти с тысячей баронов, и любой из них может наложить вето на закон. И ведь они веками как-то перебивались с горем пополам! Неудивительно, что Польша вечно разваливалась на куски! Ну а евреи — стоило им договориться с каким-нибудь отдельным аристократом, и они могли спокойно жить, пахать землю и работать, не опасаясь притеснений со стороны короля.
— Не такая уж плохая теория, — заметила Натали. — Только вот факт остаётся фактом: разве польские короли не издавали специальные защитные законы, чтобы приветствовать их? И это как раз в то время, когда Испания изгнала их, а римская курия подняла волну преследований и еврейских погромов. Насколько мне изменяет память.
— Я в эти дебри не углублялся, — ответил Слут. — Но в конце концов Польша сама пришла к тем же мерам.
— Именно поэтому я и родилась на Лонг-Айленде, — сказала Натали. — Мой дед бежал — и слава богу, что он это сделал.
— Какова сейчас военная ситуация в Польше? — обратился Байрон к Слуту. — Если придётся, они станут воевать с Гитлером?
— Воевать? — Слут затянулся трубкой, закинул голову назад, и его тон снова стал рассудительным, почти профессиональным. — Ну, спросите любого поляка, и он наверняка заявит, что они разобьют немцев в пух и прах. В конце концов, в 1410 году они уже били немцев. Байрон, это странный народ. Они могут рассуждать о политике и истории с невероятным блеском, но при этом напрочь игнорируют тот факт, что сегодняшняя Германия — это промышленный гигант, в то время как Польша до сих пор прозябает на земледелии, евреях, замках да мазурке. Может статься, боевой дух поляков обратит в бегство эту сбрую тупых, не желающих воевать гитлеровских скотов. Сейчас в ходу именно такая точка зрения. Говорят, под ружьем у Польши два с половиной миллиона солдат — больше, чем у Гитлера. Цифра совершенно невероятная, хотя в этой стране любая статистика...
— Послушайте, это же Стардаст, да? — перебила Натали. — Похоже на то. Пойдём сойдёмся в танце.
Глядя, как Слут неловко кружит её по танцполу, Байрон подумал, что он больше похож на её дядю, чем на любовника. Но Натали прижималась к нему, закрыв глаза, и то, как она прильнула щекой к его лицу, было совсем не по-родственному. Они обменялись парой лёгких фраз, после чего Натали снова что-то сказала, заставив Слута помрачнеть и покачать головой. Они продолжали танцевать и спорить.
— Я и без тебя его найду.
Именно это произнесла Натали, когда они вернулись за столик.
— Я же не говорил, что не помогу тебе его отыскать, — ответил Слут. — Я лишь к тому, что если ты собираешься болтать с ним о поездке в Медтеж...
— Забудь об этом, забудь, что я вообще заикалась.
Натали свирепо уставилась на кусок мяса в своей тарелке. Слут сделал ещё пару глотков водки. Чтобы разрядить обстановку, Байрон поинтересовался у него работой в посольстве. Слут немного расслабился, и его голос снова обрел официальные нотки. Крепкое спиртное ничуть не затуманило его голову, лишь раззадорив. Он в общих чертах описал структуру посольства, упомянув, что служит в политическом отделе, однако с момента его приезда всё его время — как, впрочем, и всех остальных в дипмиссии — отнимал бесконечный поток эмигрантов.
— Вы, дипломаты, были удивлены этим пактом?
— Естественно. Даже поляки были ошеломлены, а уж они-то на своем веку повидали всё. Но предугадать, что выкинет Гитлер, не мог никто. В этом и заключается его гений — если это слово вообще тут уместно. У него поистине звериное чутье на способность шокировать людей.
Мрачная туча на лице Натали рассеялась.
— Лесли, с какой стати Сталин решил с ним связаться?
— Дорогая моя, тут всё яснее ясного. Гитлер подносит ему пирог на золотом блюде, а он говорит лишь: спасибо! И вот теперь Сталин в один миг отыгрывает назад и ставит Англию с Францией в проигрышное положение. В Мюнхене они просто сбросили Сталина со счетов. Фактически они преподнесли Чехословакию Гитлеру со словами: бери, сынок, только не мешай нам больше, иди и сокруши Россию. А теперь Сталин провернул мюнхенский фокус наоборот: нет-нет, братец, забирай-ка Польшу ты, а потом отправляйся громить Запад.
Слут выпускал изо рта колечки синего дыма и, явно наслаждаясь представившейся возможностью порассуждать, продолжил:
— Хм, англичане сами во всём виноваты! Союз с Россией был для них идеальным шансом остановить Германию. У них были на это годы. И все страхи Сталина перед Германией и нацистами играли им на руку. Но что они сделали? Тянули время, ломались, кокетничали с Гитлером, сдали Чехословакию. А в самый критический момент отправили парочку заштатных политиканов на тихоходном судне к Сталину. Гитлер же, решив поставить на этот союз всё, отправил своего министра иностранных дел в Москву специальным самолётом, наделив того самыми широкими полномочиями для заключения сделки. Вот почему мировая война теперь висит на волоске.
— Неужели будет мировая война?
— О, я-то думал, вы с Аароном — главные эксперты по части того, что войны не будет.
— Я не собираюсь поддаваться панике. По-моему, Гитлер просто получит своё, как это всегда бывало.
Лицо Слута сделалось озабоченным и мрачным. Он глубоко затянулся, и его бледные щеки ввалились.
— Нет. Теперь на руках у поляков британские письменные гарантии. Шаг дерзкий, безрассудный, запоздалый и, скорее всего, совершенно бесполезный. В некотором смысле мы повторяем 1914 год. Стоит Польше проявить твёрдость — и она втянет в эту войну весь мир. Всё зависит от Гитлера. Если он захочет ещё немного перевооружиться, нынешний кризис сойдёт на нет — к этому всё пока и шло. Но, насколько нам известно, он уже отдал приказ о наступлении. Именно поэтому я так категорически против поездки в Медтеж. В ближайшие две недели у вас есть все шансы угодить там в лапы к немецким солдатам. Моя дорогая, я считаю это безумным риском.
Вечером Слут снова повёз их на машине в другую часть города. Здесь улицы состояли из старых трёх- и четырёхэтажных кирпичных домов, первые этажи которых сплошь занимали лавки. В этом районе действительно обитало множество евреев: одни прогуливались по узким мощёным тротуарам, другие выглядывали из окон, третьи сидели прямо у входов в магазины. На каждом углу толпились бородатые мужчины, громко споря, жестикулируя — точь-в-точь как на Ист-Сайде на Манхэттене. Многие были одеты в кафтаны, либо в деревенские сапоги с косоворотками и картузы. Другие носили длинные, до щиколоток, чёрные сюртуки и чёрные шляпы. Попадались парни в военной форме, а также состоятельные господа: гладко выбритые мужчины в цилиндрах и нарядно одетые дамы — точно такие же, как поляки-неевреи в районе отеля Европа. Туда-сюда бегали дети, игравшие на улице: мальчишки в ермолках и шортах, девочки в аккуратных блузках самых разных расцветок. Их матери наблюдали за ними и между делом болтали о том о сём.
— Вроде бы ты говорил, что все они ринулись в посольство, — заметил Байрон, обращаясь к Слуту.
— Байрон, здесь триста пятьдесят тысяч евреев. Ну, может быть, у одного из сотни хватило дальновидности. И вот тогда у наших дверей толпились бы три-четыре тысячи человек. Остальные верят в то, во что хотят верить, и смутно надеются на лучшее. Правительство же твердит на каждом шагу, что войны не будет.
Натали с растерянным, умиротворённым выражением лица разглядывала конные экипажи, тележки и старинный трамвай, который со звоном проехал мимо.
— Родители рассказывали мне обо всём этом в моём детстве, — произнесла она. — Кажется, здесь ничего не изменилось.
Когда посольская машина проезжала мимо, люди останавливались и провожали её взглядом. В какой-то момент Слут припарковался, чтобы спросить дорогу. Вокруг сразу же сгрудилась толпа евреев, но их осторожные ответы на польском звучали крайне неопределённо.
— Дай-ка я попробую, — сказала Натали и заговорила на идише.
Сначала люди удивленно рассмеялись, а затем завязалась оживлённая и дружеская беседа. Толстенький мальчишка в потрепанном картузе вызвался бежать впереди машины и показывать дорогу, и они поехали в указанном направлении.
— Если понадобится, я тоже могу кое-как объясняться, — заметила Натали. — Аарон так вообще говорит безупречно, хотя сам принципиально не произносит на идише ни единого слова.
— Вы прекрасно справляетесь, — похвалил её Слут.
Натали и Слут вышли у серого кирпичного многоквартирного дома с узкими окнами и изящной кованой решеткой на дверях; в оконных ящиках пышно цвели гортензии. Перед зданием раскинулся зелёный сквер, где евреи сидели на скамейках или шумно толпились вокруг фонтана. Любопытные дети повыбегали из парка и окружили американскую машину с сидевшим внутри Байроном, вовсю обсуждая его и сам автомобиль. Под их весёлыми взглядами Байрон почувствовал себя экспонатом в зоопарке. Лица ребятишек излучали энергию и озорство, однако вели они себя вполне вежливо, а некоторые даже застенчиво улыбались ему. Ему стало досадуй, что у него при себе не нашлось никаких подарков для них. Он вытащил из кармана перьевую ручку и хотел протянуть её через открытое окно черноволосой девочке в сиреневом платьице с белым кружевным воротничком и манжетами. Та захлопала умными тёмно-карими глазами и замерла в нерешительности. Остальные дети громким смехом и криками подбадривали её. Наконец она взяла подарок, кончики её прохладных пальцев на мгновение коснулись его руки, и она тут же убежала.
— Ой, вы не поверите, его нет дома, — вернувшись к машине вместе со Слутом, произнесла через пару минут Натали. — Он со всей семьей уехал в Медтеж на свадьбу сына. Какое невезение. Аарон говорил, что он торгует грибами, но неужели этот бизнес приносит такой доход? Жилище выглядит весьма прилично.
— Более чем прилично, — завел мотор Слут. — Пожалуй, лучший дом в округе.
Девочка в сиреневом платье появилась снова, на этот раз с родителями. На её отце был серый сюртук до колен и широкая серая шляпа; мать носила платок, коричневый костюм в немецком стиле и прижимала к груди младенца, укушенного в розовое одеяльце.
— Он благодарит вас, — пояснил Байрон Слуту, пока отец семейства, держа в руке перьевую ручку, что-то торжественно говорил по-польски через окно. — И ещё он просит забрать ручку обратно, потому что она слишком дорогая.
— Передай ему, что этот американец влюбился в его дочку. Она красивейшая девочка на свете, так что ручку она обязана оставить себе.
Слут перевел его слова, и родители улыбнулись. Девочка спряталась за мамину юбку и бросила на Байрона исполненный жаром взгляд. Мать отстегнула от лацкана своего блейзера золотую брошь с аметистом и стала настаивать, чтобы Натали взяла её. Натали принялась отнекиваться, перейдя на идиш. Это снова вызвало удивление и целый шквал оживлённых, радостных реплик. В конце концов она сдалась и приняла брошь, а девочка оставила себе ручку. И под бесконечные возгласы до свидания они тронулись в путь.
— Ну, я отправлялась в дорогу вовсе не за сокровищами, — сказала Натали. — Байрон, оставь её себе. Брошь чудесная. Подаришь своей девушке, сестре или матери.
— Оставь себе, она твоя, — сухо ответил он. — Пожалуй, я серьёзно подумываю остаться в Варшаве и подождать, пока эта девчонка подрастёт.
— Её родители будут против, — заметил Слут. — Они собираются выдать её за раввина.
— Держись-ка ты подальше от еврейских девчонок. Из них те ещё кумиры.
— Аминь, — отозвался Слут.
Натали тем временем прикалывала брошь к лацкану пальто.
— Что ж, видимо, мне придется ехать в Медтеж к Бенриэлу. Жаль, Аарон утверждал, что он очень сметливый и лучше него Варшаву не покажет никто. Они вместе изучали Талмуд, хотя Бенриэл намного его младше.
При упоминании Медтежа Слут лишь мрачно покачал головой.
Однажды в семь утра Натали позвонила в номер к Байрону. Накануне они вместе со Слутом просидели в ночном клубе за полночь, часов до трёх. Варшавские заведения подражали парижским варьете низшего разряда, но от них веяло тоской. Охваченная нервозным весельем, она таскала его из одного клуба в другой, совершенно не обращая внимания на смертельную усталость Слута.
— Эй, Брони! Ты что, уснул мертвецким сном?
Судя по её бодрому голосу, казалось, что она проспала часов десять.
— Знаю, это смахивает на сумасбродство, но я раздобыла два билета на самолёт до Кракова, вылетаем в одиннадцать. Билеты купила вчера. Если предпочитаешь спать, можешь оставаться здесь. Я вернусь через день-два.
Сонным голосом Байрон возразил:
— Что? Но ведь Слут уже достал нам билеты на самолёт до Рима на завтра, Натали. И достать их было непросто.
— Знаю. Я оставлю ему записку или позвоню в аэропорт. Если ты поедешь со мной, нам вообще не придется возвращаться в Варшаву. Как только я навещу родню, мы прямо из Кракова рванём в Рим — в субботу или воскресенье.
— Ты забронировала билеты в Кракове?
— Ещё нет. Но Краков — важнейший транспортный узел. Оттуда ведут пять или шесть дорог. Купим билеты на месте — на самолёт, поезд или автобус, неважно. Ну что? Байрон, ты что, опять уснул?
— Я тут соображаю.
Байрон взвешивал все за и против побега из Варшавы и расставания со Слутом на фоне столь легкомысленных планов путешествия. Напряжение на фронте, казалось, постепенно спадало. Польские посетители ночных клубов по-прежнему выглядели весёлыми, беззаботными и беспечными, хотя, как заметил Слут, на улицах почти не осталось иностранцев, особенно немцев. На улицах стояла обычная тишина, никаких признаков подготовки к войне заметно не было. О степени военной угрозы Байрон обычно судил по интонациям дикторов варшавского радио. Он уже научился улавливать несколько ключевых слов и фраз, касающихся кризиса, но порой о многом говорило именно дрожащее или, напротив, чересчур спокойное радиовещание. В Америке в тревожные моменты дикторы имели привычку пугать аудиторию зловещими раскатистыми голосами, предвещающими неминуемый конец света, тогда как польские радиожурналисты, оказавшись ближе к театру военных действий, не стремились к излишней театральщине. Пару дней назад их голоса звучали не так тревожно.
— Ты слышала какие-нибудь новости? — спросил он.
— Я только что слушала короткие волны Би-би-си, там передавали то же самое, что и вчера вечером. Гендерсон продолжает переговоры с Гитлером.
— Натали, это какая-то чёрт побери безумная поездка.
— С чего бы это? Другой возможности побывать на родине моих родителей у меня может и не представиться. А раз уж я здесь... Вчера вечером Лесли сам говорил, что пик опасности, похоже, миновал, они договорились о переговорах. В конце концов, тебя никто не заставлял ехать, я так считаю. Шляться по польской глуши тебе быстро надоест.
— Ладно, давай позавтракаем вместе.
Байрон быстро привёл себя в порядок. Чем больше времени он проводил с Натали Джестро, тем меньше понимал её. Её отношения со Слутом Лесли тоже вызывали у него вопросы. Если они проводили ночи вместе в постели — а он подозревал, что это была одна из главных целей её визита в Варшаву, если не главная, — то им приходилось искать тайные лазейки или изощряться, чтобы водить его за нос. И тем не менее вечер за вечором Слут неизменно прощался с ней в коридоре отеля. Когда они находились вместе, она относилась к Слуту с нежностью и теплом любящей невесты, но стоило Байрону попытаться уклониться от их общества — сходить поужинать одному, на концерт или даже по делам в посольство, — как она тут же тащила его за собой. Разумеется, ему приходила в голову мысль, что она использует его — возможно, даже зазвала в Варшаву — лишь для того, чтобы позлить Слута. Если так, то её план с треском провалился. Дипломат вёл себя с Байроном очень дружелюбно и воспринимал его присутствие как нечто само собой разумеющееся. Впрочем, самого Слута тоже было трудно раскусить: было видно лишь, что он смертельно устал, завален работой и сильно переживает из-за приезда Натали в столь неподходящий момент — и не более того.
Но в том, что у неё были причины поехать вглубь страны куда более весомые, чем просто желание повидаться с любовником, Байрон убеждался всё сильнее. Варшавский еврейский квартал буквально завораживал её. Где бы ни проходил их вечер, заканчивался он неизменно в этих тесных переулках. Она даже затащила Байрона в затерянный в глухом переулке еврейский театр на постановку пьесы О Нила «Ах, пустыня!» (Слут наотрез отказался и остался в гостинице). Для него это стало странным и довольно скучным опытом. Однако в этом убогом зале сочетание типично американских персонажей и традиционного еврейского театрального представления привело Натали в неописуемый восторг и тронуло до глубины души.
— По-моему, это вылитая я, — сказала Натали, когда они, выйдя из театра, брели по теплому вечеру вдоль грязных дорожек, окруженных покосившимися деревянно-каменными лачугами. — Я и есть этот странный гибрид. До конца я сама себя так и не поняла, всё ещё пытаюсь разобраться. Это приводит в смятение, но и пьянит одновременно — точь-в-точь как будто впервые увидел себя на старой семейной кинохронике.
Очевидно, именно эта тяга к самопознанию и влекла её в Медтеж. Она поджидала его в столовой, облачившись в купленное неведомо где яркое польское платье с открытым воротом. Густые волосы были уложены в старомодную американскую прическу и рассыпаны по плечам на манер варшавских модниц.
— Ну как я выгляжу? Меня до смерти утомляет, когда люди так пялятся на меня, будто у меня на голове выросли рога.
— Главное, чтобы паспорт был под рукой. Сойдёт. Не слишком по-деревенски.
— Ой, разумеется, он всегда со мной, — под её ногами лежала синяя кожаная сумка-молния. — Одежда, рубашки, шляпы, чулки, ремни. Я могу в любой момент заскочить в дамскую комнатату, а выйти оттуда чистокровной американочкой — злой, растрёпанной и швыряющейся долларами. Ты со мной? Ну конечно же нет.
— Я еду. Моя дорожная сумка уже в коридоре.
— Правда? Ты такой же безумец, как и я, Брони.
http://bllate.org/book/24353/2836533
Готово:
