Он издал тихое «мгм» и молча подошел к нему, остановившись рядом. На лице наследного принца читалась легкая усталость; он ел кашу, опустив глаза, и по-прежнему выглядел мягким и кротким.
Сделав пару глоток, снаружи снова тихо вошел маленький евнух:
— Ваше Высочество, министр финансов пришел просить о повинной.
Янь Цзюньюй заметил, как у того нахмурились брови.
— Пусть отправляется домой хорошенько лечить болезнь и не забивает себе голову всякой ерундой.
— Слушаюсь.
Маленький евнух удалился, а наследный принц продолжил есть кашу. Казалось, он вовсе не был голоден и лениво помешивал ложкой птичье гнездо в пиале. Вспомнив то, что Ао Цзи рассказывал ему о Чжугэ Ляне из «Троецарствия», Янь Цзюньюй невольно немного встревожился. Принц поднял глаза, заметил выражение его лица и улыбнулся:
— В чем дело? Я не устал, просто думаю о делах. Садись.
Янь Цзюньюй сел, но по-прежнему выглядел так, будто его терзали тяжелые мысли. Сяо Цзинъянь не удержался и поддразнил его:
— Что, Сяо Янь, хочешь покормить меня?
Увидев, что Янь Цзюньюй покачал головой, он снова с улыбкой произнес:
— Тогда ты, должно быть, хочешь разделить со мной мой обед.
— Не улыбайся, — уныло произнес Янь Цзюньюй. — Ты ведь явно не рад.
Эти его слова прозвучали несколько дерзко. Сяо Цзинъянь на мгновение замер, и улыбка невольно сошла с его лица.
Но он всё-таки был наследным принцем и вскоре снова улыбнулся.
— С чего это Сяо Янь решил, что я не рад?
— Я просто знаю.
Взгляд юноши был упрямым, но искренним. Словно самое простое владение мечом — прямое и бесхитростное, но от этого не менее неотвратимое.
Под таким взглядом было поистине трудно лгать.
Сяо Цзинъянь улыбнулся.
Он протянул руку, но на этот раз не стал трепать Янь Цзюньюя по голове, а поддержал его за подбородок и с улыбкой посмотрел ему в глаза. В этот миг Янь Цзюньюй вдруг понял, почему он ни капли не боится, когда его волосы ерошат Ао Цзи и остальные, но почему-то робеет только перед ним.
Ведь даже перед Ао Цзи ему было бы хоть немного совестно за свою гордость. И только когда руку протягивал он, у Янь Цзюньюя не возникало ни малейшего желания увернуться.
Ему хотелось, чтобы тот коснулся его головы, и самому хотелось коснуться его руки.
— Так Сяо Янь знает, почему я не рад?
— Из-за императора? — Янь Цзюньюй украдкой скользнул взглядом по его лицу.
Сяо Цзинъянь неопределенно хмыкнул, не подтверждая и не опровергая.
Тогда Янь Цзюньюй продолжил:
— Юй Яньжань сказал, что это ты вызвал его в столицу. На границе объявились свирепые волки, у нас с Пятью Ху рано или поздно начнется война. Ты хочешь воевать, а император хочет мира. Ты вызвал Юй Яньжаня в столицу, чтобы расспросить об обстановке на границе, а он явился прямиком в Восточный Дворец. Император недоволен, поэтому сегодня он тебя проучил, и ты опечален.
Вообще-то, Сяо Цзинъяню следовало бы возразить ему. Такие слова по отношению к наследному принцу были неуместны: наследник престола с малых лет изучал искусство управления государством и в будущем должен был взять в свои руки бразды правления Поднебесной — как он мог поддаваться мимолетным чувствам? О том, что в императорской семье нет понятий отца и сына, начитавшись исторических трактатов, он понял давным-давно. Когда подобное случается наяву, в первую очередь следует заняться самоанализом, а затем думать о самосохранении — на меланхолию просто не оставалось времени.
Но он не стал возражать и не кивнул.
Тогда Янь Цзюньюй снова спросил:
— Так мы собираемся заключать брак ради мира?
— А если я скажу, что да?
Император Циндэ издал указ, временно поручив государственные дела наследному принцу, и принимать послов Пяти Ху предстояло ему же, так что решение о брачном союзе, разумеется, тоже оставалось за ним.
Для обычного жителя Великой Чжоу брачный союз с иноземцами уже был позором, не говоря уже о том, что Янь Цзюньюй происходил из рода вассальных князей, а его предки были прославленными полководцами. По реакции Юй Яньжаня можно было легко понять отношение всей их братии к подобным бракам.
— Юй Яньжань сказал, что еще не сражался с тем сижунским принцем, да и я тоже... — он говорил почти с детской наивностью. — Интересно, захочет ли он сыграть в войнушку? Тогда я узнал бы его стиль.
Сяо Цзинъянь рассмеялся, позабавленный им.
Его взгляд на Янь Цзинъюя стал глубоким, словно он вглядывался с серьезным интересом или просто любовался им.
— Сяо Янь, оставайся со мной.
— Я ведь и так с тобой, — не понял Янь Цзюньюй.
— Не так. Я хочу, чтобы ты был со мной все двенадцать стражников суток напролет. Куда бы я ни шел — ты идешь следом, что бы я ни делал — ты можешь смотреть рядом.
Янь Цзюньюй, казалось, начал догадываться.
— Ты хочешь, чтобы я знал, почему ты не рад?
— Нет, — он посмотрел в глаза Янь Цзюньюю. — Я хочу, чтобы ты знал, кто я на самом деле.
Внутренние покои
Этому обеду наследного принца было суждено пройти в тревоге: едва он успел сделать пару глоток, как снаружи донесся голос вестника:
— Прибыла кронпринцесса!
Янь Цзюньюй стоял позади него и с любопытством вытягивал шею. За занавесью замаячили силуэты: служанка приподняла полог, и первой вошла уже знакомая ему Линлун, а следом за ней — кронпринцесса.
При ее появлении вся комната словно озарилась светом. Это сияние не имело никакого отношения ни к ее сложной прическе, украшенной драгоценными камнями и жемчугом, ни к роскошным шелковым одеждам; казалось, она сама излучала свет, словно редчайший пион, бесценное сокровище или сияющая луна в ночном небе, способная осветить всё вокруг.
Кронпринцесса не отличалась ослепительной яркостью, ее красота была чистой и безупречной: брови напоминали весенние горные хребты, глаза — осенние воды чистых озер, а кожа — застывший жир. Это был тот самый редкий и правильный тип красоты, исполненный благородства и мягкости. Янь Цзюньюй вдруг подумалось, что если бы в этом мире пришлось выбирать женщину, достойную наследного принца, лучше нее не сыскать никого.
Заметив Янь Цзюньюя, она на мгновение замерла. Поскольку она была женщиной из Восточного Дворца, во время занятий с компаньонами ей полагалось уединяться, но этот облаченный в роскошные одежды юноша пялился на нее во все глаза. Лицо у него было красивым, но взгляд — чересчур прямым, отчего он казался немного простодушным.
Линлун сразу узнала Янь Цзюньюя и бросила на него свирепый взгляд.
— Ваше Высочество обедает? — кронпринцесса почтительно поклонилась и с улыбкой спросила:
— Только освободился, — прохладно отозвался Сяо Цзинъянь. — Откуда ты идешь?
— Только что навещала отца-императора. Матушка-императрица тоже была там, и меня оставили на вечернюю трапезу.
Не успела кронпринцесса договорить, как служанки внесли изысканный ларец из резного сандалового дерева с инкрустацией из перламутра в виде драконов — по одному лишь виду было понятно, что это вещи из императорских покоев.
— Когда я обедала у отца-императора, вчера принц Юэ прислал речных рыб-микижей. На столе было блюдо из золотых свиных желудков. Увидев его, отец спросил, обедал ли ты, и велел прихватить порцию для тебя, а заодно выбрал еще пару блюд, всё здесь.
Служанки выставили еду: небольшой фарфоровый кувшинчик и два других блюда, вроде запеченной баранины и рубленой курицы, которые Янь Цзюньюй уже видел. А вот тот самый золотой свиной желудок был ему незнаком, и он невольно принялся разглядывать крошечный сосуд из жуйской керамики.
Однако принц не выказывал ни малейшего желания притронуться к еде и лишь спросил:
— Отец сказал что-нибудь еще?
— Принцесса Аньлэ приходила засвидетельствовать почтение, мы немного поговорили, — с улыбкой ответила кронпринцесса. — Отец сказал, что иметь дочерей всё-таки лучше. А воспитаешь сына — чуть что не по-его, так сразу начинает капризничать. Такой взрослый лоб, а отцу приходится его ублажать.
Янь Цзюньюй редко когда с первого раза понимал шутки, но сейчас не удержался и хихикнул. Украдкой взглянув на принца, он заметил, что выражение лица Сяо Цзинъяня не изменилось — оно оставалось холодным, как иней, но в глазах появилось чуть больше тепла. Император Циндэ с самого детства лично обучал наследника грамоте, и между отцом и сыном всё же теплилась некая привязанность.
Только вот в водовороте дворцовой жизни эта капля тепла стоила немногого.
— Ступай к отцу, отблагодари за милость и передай, что наследник признает свою ошибку, но из-за государственных дел не может прийти лично, — бесстрастно произвел Сяо Цзинъянь.
— Так будет лучше. Матушка-императрица прежде тоже переживала, я уже велела отправить ей весточку, — говоря это, кронпринцесса сама поднялась с места.
Служанка уже откинула крышку маленького кувшинчика: внутри оказался золотистый густой суп, испускавший манящий аромат. Кронпринцесса изящно и ловко управлялась с палочками для еды — недаром в книгах писали про пальцы, подобные побегам белого бамбука. Ее движения были грациозны, а нрав — нежен и кроток.
В книгах также говорилось о супругах, что с уважением подносят друг другу подносы с едой на уровне бровей — должно быть, именно это и имелось в виду.
Но Сяо Цзинъянь не стал принимать угощение. Кронпринцесса налила пиалу супа, а он так и оставил ее остывать.
— В конце концов, это проявление заботы отца…
— Слишком жирно, не хочу, — тон Сяо Цзинъяня оставался неизменно холодным. — Хочешь съесть?
В глазах кронпринцессы на миг мелькнуло удивление — подобное предложение совершенно не вязалось с правилами приличия. Инстинктивно улыбнувшись, чтобы скрыть неловкость, она еще не успела отказаться, как услышала слова Сяо Цзинъяня:
— К тебе обращаюсь, Сяо Янь.
Янь Цзюньюй как раз украдлы сглатывал слюну и никак не ожидал, что его поймают с поличным. Испугавшись и чувствуя на себе взгляды принца и кронпринцессы, он немного заикнулся:
— Я... я не буду...
Пусть он и не отличался хорошими манерами, но прекрасно знал, что это блюдо было пожаловано самим императором наследному принцу, и не смел прикасаться к нему без спросу.
— Должно быть, слюнки текут, а говоришь — не хочешь, — Сяо Цзинъянь наконец позволил уголкам губ дрогнуть в улыбке. — Ешь, ничего страшного. Раз отец пожаловал это мне, значит, это моё.
Он говорил вполне разумно, и Янь Цзюньюй, не в силах противиться искушению, медленно перебрался к столу и сел. Кронпринцесса держалась неизменно учтиво и даже подала ему палочки. Издали она казалась ошеломляюще красивой, а вблизи ее черты лица и вовсе напоминали небесную фею, отчего Янь Цзюньюй мгновенно смутился и покраснел.
— Линлун тоже хочет отведать? — снова спросил принц.
Линлун приходилась кронпринцессе родной младшей сестрой. Происходя из истинно знатного и влиятельного рода, насчитывавшего поколения сановников, она с детства заучила тысячи и десятки тысяч правил и, разумеется, прекрасно понимала, что это нарушение субординации. Но природная гордость взяла верх: увидев, что какой-то Янь Цзюньюй смело усаживается за стол, она решила нарушить правила просто из упрямства. Кронпринцесса с улыбкой взглянула на нее и наложила порцию и ей.
Янь Цзюньюй по-прежнему пылал страстью к еде. Черпнув ложкой, он отправил кусочек в рот: оказалось, что это не просто суп — приготовленное неведомо из чего блюдо было мягким, тягучим, тающим во рту и невероятно насыщенным по вкусу. Каждый миг губы и зубы ощущали этот богатый, утонченный аромат, казалось, можно было проглотить собственный язык.
Будучи по сути всё еще ребенком, распробовав вкуснятину, он тут же расплылся в улыбке, а его глаза изогнулись полумесяцами.
— Очень вкусно.
Принц тоже улыбнулся:
— Видишь? Я же не обманывал тебя.
Язвительность
Едва они закончили трапезу, как вошел кто-то с докладом. Сяо Цзинъянь тотчас вымыл руки, прополоскал рот и удалился во внутренние покои продолжать работу с докладами. Кронпринцесса тоже вернулась в Восточный Дворец, оставив в комнате Янь Цзюньюя и Линлун.
Янь Цзюньюй усердно уплетал еду, когда услышал холодный голос Линлун:
— Хм, а ты мастер притворяться.
Янь Цзюньюй опешил:
— Притворяться в чем?
— Подумаешь, рыбьи желудки. Не строй из себя того, кто сроду их не видел, — она неожиданно перешла в наступление. — Думаешь, так ты сможешь снискать благосклонность брата Цзинъяня?
Янь Цзюньюй пропустил ее нападки мимо ушей.
— Разве рыбьи желудки могут быть такими вкусными?
— Ты что, не знаешь про трепанги, плавники акулы и рыбьи пузыры? Их подают чаще, чем простой рис. Не поверю, что ты никогда этого не пробовал, — Линлун поднялась со своего места.
— Я правда не пробовал.
Его лицо было совершенно открытым и честным, так что Линлун не смогла продолжать упреки. Лишь презрительно фыркнув, она повернулась, собираясь уходить. Краем глаза заметив, как Янь Цзюньюй протянул руку и с явным сожалением притянул к себе пиалу с остатками деликатеса, к которой она притронулась всего пару раз, она в гневе изогнула брови дугой.
— Смеешь!
— Что опять не так? — Янь Цзюньюй совершенно не знал, как справиться с ее взбалмошным характером. — Ты же столько оставила, это же просто перевод продуктов.
— И что с того, что переведу? К чему прикасались мои губы, никому не дозволено трогать.
— Тогда ты пропала, — ухмыльнулся Янь Цзюньюй. — Маленькие евнухи во дворце вечно воруют остатки еды со столов господ. Твою слюну уже давным-давно попробовала куча народу, и твои капризы тут не помогут.
В свои годы он еще толком не понимал всей двусмысленности этих слов. Зато лицо Линлун мгновенно вспыхнуло пунцовым цветом. Охваченная досадой и злостью, она завизжала:
— Бесстыдник!
— С чего это я бесстыдник? Я ведь не собираюсь доедать за тобой. Я отнесу это Сяо Фуцзы и остальным, они вовсе не брезгуют остатками, лишь бы было вкусно.
Говоря это, он принялся перекладывать остатки золотого желудка обратно в опустевший фарфоровый сосуд, выглядя так, будто и вправду собрался угостить дворцовых слуг. Линлун пришла в бешенство; начисто забыв обо всех заученных правилах, она подскочила, выхватила жуйскую чашечку и со злости швырнула ее об пол, разбив вдребезги.
Увидев столь изуверское самоуправство, Янь Цзюньюй тоже разозлился:
— Какая же ты невыносимая! Если ты оставляешь это здесь, здешние евнухи все равно съедят остатки, почему мне нельзя забрать? Или ты хочешь сказать, что после каждой трапезы будешь бить всю посуду?
— И буду бить! И что ты мне сделаешь? — Линлун яростно зыркнула на него. — Нищий оборванец, рыбьих желудков отроду не видывал, а объедки за сокровище держишь! Иди играй со своими евнухами.
От таких слов даже пожилая служанка, прислуживавшая неподалеку, тихонько кашлянула, призывая госпожу проявить осмотрительность. Сама Линлун тоже поняла, что сболтнула лишнего, но из-за своего вздорного нрава упрямо держала марку, с затаенной тревогой уставившись на Янь Цзюньюя.
Как только брань сорвалась с ее губ, лицо Янь Цзюньюя мгновенно побелело. Во дворе Седьмого принца его уже дразнили нищим, и он прекрасно знал цену дворцовому лицемерию и холодному расчету. В его возрасте гордость была превыше всего, поэтому уши мгновенно запылали огнем, он сжал кулаки и свирепо уставился на Линлун.
В глубине души Линлун уже раскаивалась, к тому же боялась, что он побежит жаловаться, оттого и старалась казаться грозной:
— Чего вылупился? Дукаешь пожаловаться брату Цзинъяню? А вот и не испугаюсь! Скажу тебе прямо: он просто никогда раньше не встречал таких, как ты, ему внове, а через пару дней он и смотреть в твою сторону перестанет.
— Нет, не перестанет.
— Чего ты сказал?
— Он не перестанет обращать на меня внимание, — сжав кулаки, громко заявил Янь Цзюньюй. — Он сам сказал, что я буду следовать за ним все двенадцать стражников суток, так что он ни за что не бросит меня!
-
В Зале Светлого Правления Сяо Цзинъянь просматривал доклады, когда фигурка тихонько, прижимаясь к стене, прокралась внутрь и, непривычно послушная, молча замерла за его спиной.
В душе он улыбнулся, но виду не подал. Дочитав текущий документ, он поднял голову и посмотрел на Янь Цзюньюя.
— В чем дело? — протянув руку, он взъерошил его волосы. — Чего это ты такой хмурый?
Янь Цзюньюй ничего не ответил, лишь позволив трепать свою макушку, а затем внезапно опустил голову и уткнулся носом ему в грудь. Обычно, хоть его и тянуло к принцу, он вел себя настороженно, словно лесной оленёнок — с любопытством приглядывался, а стоило подойти чуть ближе, как тут же давал драпу.
Его волосы были мягкими и пушистыми, но он молча зарылся лицом в одежду, выглядя так, будто его обидели.
Сяо Цзинъянь смутно догадывался о причине. Заметив, как вздрагивает его спина — видимо, парень сдерживал слезы, — он понял: мальчишеская гордость заставляла его хорохориться, но при этом он был падок на слезы. Пришлось утешающе погладить его по спине, давая время прийти в себя.
Жун Хао, уставший от разбора докладов, с живым интересом наблюдал за этой сценой, но вдруг почувствовал холодок по спине. Подняв глаза, он встретился с предупреждающим взглядом Сяо Цзинъяня и поспешно виновато улыбнулся:
— Я виноват, ничего не видел.
Стоило ему заговорить, как Янь Цзюньюй смутился, торопливо вскинул голову и снова спрятался за спину Сяо Цзинъяня.
Поскольку он твердо заучил фразу про «двенадцать стражников суток», он проявлял невероятное усердие, неотступно сопровождая Сяо Цзинъяня до самой глубокой ночи, пока от усталости его голова не начала клониться к груди, точь-в-точь как клюющий зерна цыпленок. Жун Хао был тем еще кутилой: даже дойдя до полного изнеможения, заметив дремавшего Янь Цзюньюя, он с ухмылкой затянул стихи:
— Кормишь цыпленка зерном, чтобы цыплёнок подрос — и в суп его пустишь.
Сяо Цзинъянь бросил на него взгляд.
— А вторая строка как звучит?
Жун Хао с лукавой улыбкой прищурил свои лисьи глаза:
— Хозяин расчет ведет верно, только цыпленку об этом знать не положено.
— Раз у тебя такой литературный дар, завтра на проверке работ осеннего экзамена будешь принимать экзамен в качестве проверяющего.
— Увольте меня, — со смехом взмолился Жун Хао. — Просмотр докладов уже отнял у меня полжизни, а тут еще экзаменационные работы проверять — лучше уж прикончите меня сразу.
Осенний экзамен
Первого числа восьмого лунного месяца огласили списки с результатами. В этом году из-за подготовки к визиту послов всех стран оглашение перенесли на несколько дней раньше. Система имперских экзаменов Великой Чжоу следовала традициям прежних династий, разделяясь на классические дисциплины и ученые степени. Последние ценились выше и сдавались труднее всего, поэтому в народе ходила поговорка: «К тридцати годам — скромный знаток классики, к пятидесяти — молодой обладатель высшей степени». Процесс состоял из трех ступеней: провинциальных экзаменов, столичных экзаменов и дворцового экзамена. Провинциальные экзамены проводились в столичных городах каждой из провинций.
И хотя экзамены проходили на местах, проверка работ шла полным ходом, и лучшие эссе давным-давно переписывались и доставлялись в столицу. В императорском дворе новости расходились быстрее всего: еще до рассвета первого числа восьмого лунного месяца в Восточный Дворец доставили толстую стопку свитков — сплошь превосходные сочинения лучших знатоков классики и вторых призеров из разных уголков страны.
Жун Хао, разумеется, проявил наибольшее рвение, просмотрев бумаги еще до того, как за них взялся наследный принц. Когда принц освободился, Жун Хао сам вытащил несколько примечательных эссе и принялся вовсю их расхваливать. Ао Цзи обычно позиционировал себя как мужчину грубой силы, но на деле обладал неплохой образованностью и мог поддержать беседу.
В Императорском кабинете царило оживление: повсюду передавали сочинения, в воздухе летали названия вроде «Рассуждения о покорении варваров» знатока из Шаньси или «Оды Чанъани» знатока из Цзяннаня, а на столе старого наставника тоже красовалась целая стопка бумаг. Сегодня тайфу читал лекцию по ханьским одам, очевидно, вдохновленный творениями того самого цзяннаньского знатока, чья ода якобы поражала воображение своим блеском.
Янь Цзюньюй всё равно ничего не понимал в этих ученых премудростях, но продолжал упорно стоять. Тайфу, увлеченный вдохновенной речью, заметив его праздный вид, тяжело вздохнул и махнул рукой, отпуская на волю. Обретя долгожданную свободу, паренек с «Всеобщим зерцалом, управлению помогающим» под мышкой выскользнул наружу. Во дворе компаньоны болтали небольшими групками. Расспросив их, Янь Цзюньюй узнал, что учителя заняты чтением сочинений, поэтому ученикам даровали полдня отдыха, чтобы они могли порезвиться во дворе.
Он с первого же взгляда отыскал Шэнь Вэня. Тот стоял в компании Тань Сыюаня и нескольких старших компаньонов — все они славились своим литературным талантом. За те несколько дней, что они не виделись, Шэнь Вэнь еще больше осунулся и вытянулся, став стройным, словно нефритовое дерево на ветру, чистым и отрешенным от мирской суеты.
— О чем это вы толкуете? — с улыбкой поинтересовался он.
Увидев его, Шэнь Вэнь тут же улыбнулся. А вот остальные компаньоны, разделявшие с ним скромное происхождение и не имевшие за душой больших богатств, при виде роскошных одежд Янь Цзюньюя слегка отдалились и предпочли промолчать.
— Обсуждаем сочинения.
— Сочинения? А почему я не вижу у вас в руках никаких бумаг? — удивился Янь Цзюньюй, заметив, что у всех руки пусты.
— Мы их давно наизусть выучили, неужто ты думаешь, что мы станем глазеть на бумагу? — с изрядной долей высокомерия бросил один из хрупких на вид юношей.
Янь Цзюньюй от природы обладал легким нравом, обижаться не стал и с улыбкой спросил:
— Какая вам больше всего приглянулась?
— Мне по душе «Стратагема усмирения Жуна», у нее поистине грандиозный размах, — с улыбкой отозвался Шэнь Вэнь.
Остальные тоже наперебой принялись высказывать мнения: кому-то нравились «Рассуждения о покорении варваров», кому-то — «Песни ясного света». Но больше всего поклонников собрала та самая «Ода Чанъани» цзяннаньского знатока: говорили, что в ней каждое слово стоило золота, а блеск превосходил все ожидания. Префектура Цзяннань вместе с префектурой Сучжоу издревле считалась центром литературной мысли Поднебесной, где концентрировалось наибольшее число знатных семей и ученых кланов. Поговаривали, что нынешнему лучшему знатоку исполнилось всего семнадцать лет, и он мастерски слагал изысканные тексты, вот только излишняя заносчивость заставляла опасаться участи Цюй Юаня.
— Хм, на самом деле «Ода Чанъани» — сплошные избитые штампы, — вдруг произнес тот хрупкий юноша. — Му Фэнцзюй просто удачно нашел себе учителя.
— То есть? — не поняли остальные.
— Вы разве не слышали? Му Фэнцзюй происходит из клана Му из Цзяннаня, а у его отца был близкий друг, который провел в их доме несколько месяцев и попутно обучал его письму. Весь его литературный стиль полностью скопирован с манеры его учителя, а фразы вроде «ивы нежно трепещут, благоухающие травы пышно зеленеют, ветер словно пропитан бальзамом, а сладкая роса подобна нектару» из «Оды Чанъани» просто подчистую содраны у его наставника: «чудные деревья пышно раскинулись, дивные цветы буйно зеленеют».
Не успел он договорить, как кто-то догадался:
— Ты случаем не о цзюйюане Ли говоришь?
— Именно о Ли Даоюне, — самодовольно заявил юноша.
— Если он его ученик, то завоевание высшей ученой степени на экзамене совсем не удивительно.
— Похоже, на весенних экзаменах грядущего года первое место уже забронировано, а остальным придется бороться лишь за второе.
Толпа предавалась вздохам и рассуждениям. Янь Цзюньюй же, выслушав всё это с пустой головой, не удержался и спросил:
— Если этот Ли Даоюн настолько крут, почему же он сам не пошел сдавать экзамен на высшую степень?
http://bllate.org/book/24197/2798384
Готово:
