Фу Шэнь лениво откинул занавеску, показывая, что уже проснулся.
Янь Сяохай по привычке вставал спозаразгу, чтобы успеть во дворец к смене караула; даже в выходной день он не валялся в постели и выглядел куда бодрее Фу Шэня, который лежал на лежбище, словно разбитый параличом инвалид. Он подошел, закинул полога на крючки по обеим сторонам кровати и, присев на краешек, мягко спросил:
— Дождь еще не кончился. У тебя ничего не болит?
Иногда Фу Шэню казалось, что Янь Сяохай относится к нему с чрезмерной тревогой — будто он не старый вояка с толстой кожей, а хрупкая фарфоровая кукла, которая разобьется от малейшего дуновения ветра. Дожив до сегодняшнего дня, он перенес немало ранений, и даже Ду Лэн с Юй Цяотином не считали, что его больные ноги требуют какого-то особенного внимания в ненастные дни. Для них и сама смерть была привычным делом, так стоило ли упоминать о каких-то пустяковых травмах и ушибах?
Но даже камень растопится, если носить его на руках.
Бормоча: «Все в порядке», — Фу Шэнь протянул руку, ухватил Янь Сяохая за пояс и попытался стянуть вниз, чтобы уложить на кровать. Однако Янь Сяохай сидел на редкость устойчиво, и в итоге Фу Шэня самого потащило за собой: перекатившись от края внутрь, он мягко, словно бесхвостая кошка, привалился к чужим коленям. Решив, что это добровольное объятие, Янь Сяохай одной рукой приобнял его за плечо и с улыбкой произнес:
— Раз уж проснулся, чего лежишь?
— Ленюсь, шевелиться неохота, — старчески вздохнув, отозвался Фу Шэнь. — Эх, против старости не попрешь.
— Скромничаешь, — Янь Сяохай склонился к самому его уху и дразняще произнес: — Хоу полон сил и энергии, а вчера вечером все норовил ухватить меня и не отпускал — неужто забыл?
Фу Шэнь наконец сообразил, как все это выглядит со стороны. Лежащий и сидящий, они обнимались так красноречиво, что впору было заподозрить самое интересное — причем он сам явно оказался в роли жертвы насилия!
К черту этого Ли Ся Хуя! Вчера нужно было прикончить мерзавца прямо на месте!
Бесцеремонно ущипнув Янь Сяохая за бок, он с фальшивой улыбкой процедил:
— Не бойся, пока ты преданно следуешь за мной, я, хоу, позабочусь о том, чтобы ты ни в чем не знал нужды… Янь Мэньгуй!
Не дав ему опомниться, Янь Сяохай подхватил его одной рукой за плечи, другой подвел под колени и легко вытащил из-под одеяла. Фу Шэнь от неожиданности взмыл в воздух, а в следующее мгновение уже сидел у Янь Сяохая на коленях, укрытый с головой выпавшим из рук верхним халатом.
Сквозь мягкий шелк его губ коснулся легкий, как трепетание крыльев стрекозы, поцелуй — такой невесомый, что могло показаться, будто это лишь мерещится.
Янь Сяохай проговорил:
— Что до хоу, то я, разумеется, предан ему всем сердцем.
В горах время текло незаметно, и Янь Сяохай вместе с Маркизом Цзиннином, который досрочно вышел в отставку, преспокойно коротал дни в загородной усадьбе, не зная забот. Юй Цяотин как-то втихую ворчал Сяо Сюню, что нрав Фу Шэня стал мягче по меньшей мере вдвое: узнав такую жуткую правду, он вовсе не впал в уныние, а наоборот, целыми днями околачивается неотлучно со всяким там Янем — уж не превратился ли этот посланник Циньча в тысячелетнюю лисицу-оборотень?
Так думал не он один — в Столице среди людей из Фэйлунвэй тоже ходили подобные толки.
Каким же это демоном-лисицей околдован взрослый посланник Циньча, раз от него даже тени не осталось?
Когда Шэнь Ицэ прибыл с поручением навестить Фу Шэня и заодно передать тоску коллег по господину Яню, эта прелестная парочка вовсю развлекалась во дворе усадьбы… солила куриные яйца.
Возле небольшого каменного стола стояла корзиночка с чистыми, белыми, как снег, утиными яйцами. Янь и Фу сидели друг напротив друга: один опускал яйца в крепкое вино, а второй обваливал их в соли и укладывал в глиняный кувшин.
Клумба во дворе была аккуратно вскопана, на ней зеленели первые ростки лука и сахара, а рядом раскинулась большая беседка, оплетенная глицинией, чьи пышные соцветия свисали водопадом. Под навесом суетились куры и утки, оглашая двор звонким кудахтаньем и гоготаньем. Трудясь руками, мужчины перебрасывались ничего не значащими фразами. Шэнь Ицэ собственными глазами видел, как какая-то утка наступила на ногу их достопочтенному посланнику Циньча, а Янь Сяохай при этом еще и подтрунивал над Фу Шэнем:
— Говорят, нет ничего хуже для пейзажа, чем овощной огород в саду да птичник под цветочной беседой. Похоже, в твоем дворе собрано всё разом.
Не поднимая головы, Фу Шэнь тут же парировал:
— А еще тут есть хромой генерал, который портит весь вид — и ведь надо же, его целиком прибрал к рукам один наглец!*
Янь Сяохай мгновенно умолк, но уголки его губ подозрительно поползли вверх.
Доктор Шэнь с бесстрастным видом подумал: «Кажется, я здесь лишний».
— Цзицзи пришел, — заметив его первым, Янь Сяохай отложил работу и поднялся навстречу. Держался он непринужденно и естественно, словно не видел ничего странного в том, что два вершителя судеб при дворе мирно и радостно засаливают утиные яйца.
— Дарос, хоу, — Шэнь Ицэ сложил руки в приветственном жестя и, не выдержав, спросил: — Это… что же?
Фу Шэнь с безмятежной улыбкой пояснил:
— Так, маленькое хобби. Прошу господина Шэня не судить строго.
Шэнь Ицэ торопливо ответил:
— Смеете ли вы… Помилуйте.
Неужели Маркиз Цзиннин, как и судачили вокруг, действительно пал духом, переменил нрав и решил сложить оружие, чтобы заняться земледелием?
Янь Сяохай смыл с рук соль и, вытирая их, спросил Шэнь Ицэ:
— Есть какие-нибудь новости из Столицы?
— Я потому и прибыл, — ответил Шэнь Ицэ. — Снова убит стражник из Стражи Цзиньу. Среди ночи его нашли мертвым в павильоне Цуйцзин на востоке города, а сегодня утром поступило заявление в управа. Дело встревожило самого Сына Небесного, и Его Величество приказал вам немедленно возвращаться в Столицу — расследование передано в ведение Фэйлунвэй в полном объеме.
Янь Сяохай невольно переглянулся с Фу Шэнем. Твои легким движением покачал головой, давая понять, что к этому делу отношения не имеет.
Поразмыслив пару мгновений, Янь Сяохай усмехнулся, но без всякого веселья:
— Вот как. Странное дело, почему это Стражу Цзиньу в последнее время так преследуют неудачи? Видимо, год выдался несчастливый.
Раньше они и слышать не хотели о вмешательстве посторонних, а теперь, когда запахло жареным и Южная управа не справилась, снова побежали за помощью к Фэйлунвэй. Шэнь Ицэ подумал, что у Янь Сяохая наверняка накопилось немало злости, оттого и насмешка звучала столь отчетливо. Фу Шэнь неторопливо произнес:
— Раз так, я больше не стану задерживать тебя. Будь осторожен.
Перекинувшись еще пара слов, они оба ушли в дом. Шэнь Ицэ сидел во дворе, рассеянно разглядывая снующих повсюду кур и уток, как вдруг его острый слух уловил странный звук, и он озадаченно повернул голову.
Окно спальни было приоткрыто. Ему показалось — а может, и впрямь послышалось, — что изнутри донесся приглушенный, низкий и надтреснутый стон, едва ли не переходящий в хрип.
Стоя перед Залом Питания Сердца, Янь Сяохай разминулся с генералом Стражи Цзиньу, который только что вышел из покоев императора.
После череды происшествий со Стражей Цзиньу И Сымин, как вышестоящее лицо, не мог не понести ответственности. Хуже всего было то, что кропотливо выстраиваемое им доверие императора рухнуло в одночасье. Стражники из Цзиньу все же уступали остальным в опыте и выучке; государь охотно использовал их для расправы с неугодными, но когда требовалось зарезать быка, первым делом он вспоминал о Фэйлунвэй.
Для чиновника страшнее всего не алчность и не коварство, а профнепригодность.
Помня предостережение Фу Шэня, Янь Сяохай смотрел в оба. Он уже давненько не видел И Сымина и теперь едва узнал его с первого взгляда. Лицо того осунулось и приобрело синевато-бледный оттенок, глаза провалились, во взгляде читалась изнуренность и мрачная злоба, а смотрел он в упор, остекленевшим взором, отчего становилось не по себе.
Янь Сяохай помнил, что они ровесники, но стоило им встать рядом, как пропасть между ними становилась очевидной.
— Генерал И.
Как бы северная и южная гвардия ни враждовали меж собой, при встрече начальники обязаны были проявить вежливость. Янь Сяохай сложил руки в приветствии, но И Сымин в ответ даже не пошевелился и не проронил ни слова. Он лишь мрачно уставился на него тяжелым взглядом, а затем молча развернулся и зашагал прочь.
Янь Сяохай: «…»
Проводивший его евнух Лю Цзи, недавно снискавший милость государя, поспешил сгладить неловкость:
— Беда такая стряслась, император вне себя от гнева, а генерал И, должно быть, сам не свой от тревоги, вот и оплошал — не извольте гневаться, господин Янь. Теперь вся тяжесть поимки злодея и выяснения правды легла на ваши плечи.
Служившего прежде при престоле Тянь Туна Янь Сяохай давно выставил вон под благовидным предлогом, а Лю Цзи, занявший его место, прекрасно понимал, кому обязан своим возвышением, а потому вел себя с Янь Сяохаем подчеркнуто учтиво.
Проводив взглядом молодого посланника Циньча, уверенной походкой направившегося в Зал Питания Сердца, Лю Цзи подумал о том, как некогда всесилен был во дворец Дэн Линлун. Янь Сяохай приходился ему приемным сыном, к тому же со дня поступления во дворец его карьера шла только в гору, а милость государя не иссякала. При такой-то поддержке этот самонадеянный глупец Тянь Тун вздумал тягаться с ним — разве это не виселица для долгожителя, неужто жизнь надоела?
Да и этот генерал Стражи Цзиньу И Сымин, у которого лицо сегодня выглядело словно крышка гроба, — типичный завистник с амбициями выше крыши и судьбой тоньше бумаги.
Император Юаньтай выглядел неважно — сказывались и годы, и груз забот: лицо приобрело землистый оттенок, а под глазами залегли мешки. Отвесив поклон, Янь Сяохай услышал его равнодушный вопрос: с опущенными веками государь произнес:
— До тебя дошли слухи?
Янь Сяохай ответил:
— Подданный уже приказал поднять дела, разослать людей для допроса домочадцев и свидетелей и приложит все силы, чтобы как можно скорее раскрыть правду и предать преступника правосудию. Прошу Ваше Величество не беспокоиться.
Император долго молчал. Наконец он тяжело вздохнул:
— Когда дело поручаешь чужакам, они все равно не могут сберечь мне нервы.
Словно сбросив с плеч тяжелый груз, в голосе Императора Юаньтай прозвучали нотки уступчивости:
— Мэньгуй, позавчера… я был несправедлив к тебе.
Янь Сяохай поспешно отозвался:
— Что вы, Ваше Величество, вы преувеличиваете.
Строго говоря, он не был до конца уверен, о чем именно толкует император, но проявить смирение и уступчивость всегда полезно. Поразмыслив немного, император осведомился:
— Говорят, Фу Шэнь сейчас не в Столице?
— Докладываю Вашему Величеству: Маркиз Цзиннин не пожелал оставаться в моем особняке, поэтому на следующий после свадьбы день перебрался в загородную усадьбу. Поскольку раздельное проживание сразу после бракосочетания противоречит принятым нормам и идет вразрез с волей Вашего Величества, последние дни я неотлучно ночевал там же.
— Ты поступил правильно, — похвалил его государь, а затем со вздохом добавил: — Фу Шэнь… впрочем, мудрено ли, что он не хочет оставаться в Столице.
Генерал с несгибаемым хребтом — тот, чье будущее он разрушил собственными руками и кого заставил вступить в брак с мужчиной. Было бы странно, если бы Фу Шэнь захотел задержаться в этом городе, принесшем ему столько боли.
Внимательно наблюдая за выражением лица императора, Янь Сяохай начал понемногу улавливать его настрой.
Император спросил:
— Чем занимался Фу Шэнь перед твоим отъездом?
Янь Сяохай замялся:
— Эм…
Император:
— В чем дело? Говори прямо.
Помолчав с загадочным видом, Янь Сяохай с заметным смущением произнес:
— Маркизу Цзиннину нужно восстанавливать силы, а заняться ему нечем, вот он в усадьбе и… разводит кур с огородными овощами, а еще…
Император остолбенел:
— А еще что?
Янь Сяохай слегка кашлянул и выдавил из себя с явной неохотой:
— Солит утиные яйца.
Император: «…»
— Солит утиные яйца? — не поверил своим ушам монарх. — С чего это вдруг ему в голову взбрело?
Благородному мужу подобало держаться подальше от кухни; в те времена люди гордились тем, что их руки не касаются домашней работы, а повара и слуги стояли на нижней ступени общества. Фу Шэнь — избалованный отпрыск знатного рода, выросший в роскоши, — отроду, пожалуй, и на кухню-то не заглядывал, с какой стати ему вдруг пришло в голову заняться засолкой утиных яиц?
Даже если он насолит их столько, что они расцветут цветами, они все равно останутся обычными утиными яйцами. Если слухи дойдут до народа и его назовут «Генералом Соленых Яиц», неужто ему не стыдно перед людьми?!
Решив идти до конца, Янь Сяохай выложил всё как есть:
— Повар в усадьбе родом из Цзяннани, а Маркиз Цзиннин вырос на Севере и понятия не имел, что цзяннаньские яйца получаются такими маслянистыми именно благодаря засолке.
Как утверждал Маркиз Цзиннин, в армии им чаще всего попадались яйца горькие на вкус или с душком, а из десятка едва ли половина оказывалась с желтком, вот он и думал, что все яйца на свете таковы… Узнав теперь, что на юге их солят иначе, он захотел попробовать сам.
Сначала император нашел это забавным, но по мере того, как зашла речь о суровых армейских буднях, улыбка сошла с его лица. В конце концов в нем осталось лишь глухое молчание, легкая тоска и почти незаметная тень раскаяния.
Заметив, что государь умолк и погрузился в себя, Янь Сяохай тихо позвал:
— Ваше Величество?
Прикрыв глаза, император пробормотал:
— Маркиз Цзиннин, Фу Цзинъюань…
Когда-то давно на Золотой Террасе он провожал взглядом удаляющуюся фигуру юного генерала, и теперешние его чувства удивительно напоминали то давнее мгновение. Только тогда никто из них не думал, что настанет день, когда Маркиз Цзиннин и Император Юаньтай окажутся по разные стороны пропасти.
Тот путь назад уже не имел возврата.
Лишь спустя долгое время император произнес:
— Когда настанет время празднеств в честь дня рождения, веди его во дворец.
Опустив глаза, чтобы скрыть промелькнувшее на дне зрачков презрение, Янь Сяохай почтительно склонил голову:
— Благодарю за милость Вашего Величества.
— Больше ничего нет, ступай.
Вновь отдав поклон, Янь Сяохай уже собирался удалиться, как вдруг император окликнул его и невпопад спросил:
— И как у Фу Шэня… получаются эти соленые яйца?
Остановившись, Янь Сяохай немного подумал и ответил:
— Не смею скрывать от Вашего Величества, по моему скромному мнению… пожалуй, неважно.
Император выпрямился:
— А? Расскажи-ка.
— Силы в руках слишком много, — честно признался Янь Сяохай. — Корзину яиц принес, а глиняный кувшин еще не запечатал, но парочку уже раздавил.
Император наконец рассмеялся. Поклонившись, Янь Сяохай вышел из зала.
От дуновения теплого весеннего ветерка у него за спиной пробежал холодок. Шагая в одиночестве по вымощенной синим кирпичом дворцовой дороге, он думал о том, до чего же всё это иронично, и в конце концов даже не удержался от смеха.
Проходившие мимо служанки и евнухи, видя его лицо — перекошенное безумной, леденящую кровь улыбку, — испуганно шарахались в стороны, не смея даже приблизиться к этому помешанному.
Император Юаньтай и впрямь постарел, раз уж обучился тосковать и сожалеть о прошлом.
Не сумев самостоятельно расхлебать кашу, которую заварила Стража Цзиньу, он тут же позвал Янь Сяохая назад. Теперь государь наконец понял, кто именно является надежным и умелым чиновником. И пока он испытывал неловкость перед Янь Сяохаем, в его памяти всплывал Фу Шэнь; а стоило Янь Сяохаю вдобавок бросить пара слов уговоров, как в выкованном из меди и железа сердце монарха все же зародилась искра слабого раскаяния.
Пожалуй, все дело было в том, что в представлении императора Фу Шэнь всегда оставался непреклонным и редко шел на уступки первым. Поэтому его отъезд в Столицу ради спокойного лечения и даже уход на покой с занятием засолкой яиц выглядели в глазах Императора Юаньтай проявлением невиданного благоразумия. Именно поэтому он наконец смог с высоты своего величия пожалеть покалеченного генерала, сложившего оружие, и даже преисполнить к нему жалости, выказав особую милость и даровав шанс на возвращение в Столицу.
«До смешного убого, — непочтительно подумал про себя Янь Сяохай. — Почему бы тебе не вспомнить, кто именно довел его до такого состояния?»
И все же император оставался императором: раскаяние длится лишь мгновение, а подозрительность не исчезает никогда. Янь Сяохай знал, что тот не выносит мысли о благополучии Фу Шэня — даже если речь шла об одаренности в засолке яиц.
К счастью, не требовалось проявлять чрезмерную уступчивость: стоило лишь обмолвиться, что яйца удались на славу, как Император Юаньтай тут же уцепился бы за собственные иллюзии и подозрения — мол, Фу Шэнь всего лишь смертный, пусть он и искусен в полководческом деле, но стоило ему покинуть поле боя, как он даже простые яйца засолить не в силах.
Эта логика была до смешного глупой, но даже подобного уродливого удовлетворения оказалось достаточно, чтобы пробить брешь в тяжелых цепях, сковавших Фу Шэня.
В каком-то смысле Янь Сяохай и Фу Шэнь подходили друг другу идеально: один — прирожденный военачальник, другой — искушенный хитрец, и их способность выживать в любых условиях и переворачивать ход событий в безвыходных ситуациях была просто поразительно схожей.
Пройдя от ворот дворца на север с полсотни шагов, Янь Сяохай очутился у служебного двора Фэйлунвэй. Сбросив с лица улыбку, он распахнул дверь и вошел внутрь. Сидевшие кружком сослуживцы, словно завидев диковинного зверя, разом подскочили:
— Господин!
— Господин вернулся!
— Слава небесам!
Янь Сяохай удивился:
— А? Чему слава?
Младший из бойлов Фэйлунвэй, заведовавший следственным департаментом Северной тюрьмы по имени Тан Го, был простодушным парнем. Услышав вопрос, он тут же без тени сомнения выдал сослуживцев:
— Они говорят, что раз вас столько дней не было, значит, вас утащили демоны и выпили вашу жизненную силу. Раз вы вернулись невредимым, конечно, нужно благодарить небеса за защиту.
С этими словами он даже истово пробормотал: «Намо Амитофо».
Янь Сяохай: «…»
Во дворе воцарилась мертвая тишина. Вэй Сюйчжоу и остальные, преданные товарищем, дружно выстроились в ряд вдоль стены, опустив головы и боясь даже пигнуть.
Разъяренный Янь Сяохай холодно усмехнулся:
— Прекрасно. Выходит, вино в честь моего замужества вы уже скормили собакам? Называю три, чтобы все одумались сами.
После счета три все до единого сотрудники Фэйлунвэй дружно взмыли на стену и теперь, словно стайка горемычных мартышек, уныло восседали на узком гребне забора.
Это был пресловутый метод, придуманный Янь Сяохаем после вступления в должность посланника Циньча. На Северной улице располагались не только они — там гнездились ведомства всех шести армий. Любой прохожий, стоило ему поднять голову, мог любоваться генералами, развешанными на стене на радость прохожим.
Сквозь стену доносились злорадные смешки с улицы:
— Ого, старина Вэй, вас опять ваш посланник на стену выставил?
Бросив взгляд на живописную картину и поглазев на нее пару минут, предал товарищей Тан Го собрался было уходить в комнату, но заметил, что Янь Сяохай по-прежнему стоит на месте:
— Малыш Тан, куда собрался?
Тан Го невинно хлопнул глазами.
Янь Сяохай произнес:
— Ты тоже причастен. Наверх.
Совершенно не понимая логики, Тан Го обиженно протянул:
— За что?
— Чтобы запомнил урок, — холодно и безжалостно ответил Янь Сяохай. — Будешь верить каждому встречному — и от тебя в один прекрасный день даже костей не останется.
Тела уже осмотрели. Что говорит судебный лекарь?
Поскольку погода стояла жаркая, тело доставили в ледяной погреб Северной тюрьмы и обложили льдом. Не брезгуя скверной, Янь Сяохай лично принялся за осмотр. Умерший стражник из Цзиньу был до крайности исхудавшим, с мертвенно-бледным лицом и синевой под глазами — вылитый изнеженный столичный сынок, который предавался развлечениям ночь напролет, а не гвардеец, проходящий ежедневную строевую подготовку.
Непонятно почему, но Янь Сяохай находил его внешность смутно знакомой.
— Какова причина смерти?
Вэй Сюйчжоу держался на почтительном расстоянии:
— Острая недостаточность ян — то есть внезапная смерть на ложе любви. Скончался на месте, откачать не успели.
Перевернув руки покойника ладонями вверх, Янь Сяохай действительно обнаружил красные круги на ладонях: линии покраснели и слились в сплошные кольца — классические признаки смерти от истощения на любовном ложе. Вернув ладони на место, он поинтересовался:
— Раз причина смерти ясна, что тут еще расследовать?
Горько усмехнувшись, Вэй Сюйчжоу произнес:
— Господин, приглядитесь-ка внимательнее, неужто и вправду не узнаете?
Янь Сяохай с видом знатока разглядывал мертвеца с пару мгновений, пока его наконец не осенило:
— Я же говорю, лицо знакомо. Взгляни на эту физиономию — ну вылитый И Сымин!
Вэй Сюйчжоу: «…Нет. Господин, этого человека зовут Ян Хэсюань, его отец — Танчжоуский цзедуши Ян Сюй, а сам он — племянник императрицы по материнской линии и двоюродный брат наследного принца. Пусть не великая птица, но все же царская родня. И кто, кроме нас, осмелится вести такое дело?»
Стоило зайти речи о наследном принце, как Янь Сяохай вспомнил:
— А, семейка Ян. Разве командующий стражей девяти врат Ян Сыцзин не его сородич?
Вэй Сюйчжоу подтвердил:
— Именно так.
Янь Сяохай холодно усмехнулся и промолчал. Вэй Сюйчжоу же от этой усмешки почему-то пробежал мороз по коже — ему показалось, что в улыбке их господина кроется некий зловещий подтекст.
Прежде наследный принц выступал с докладом, рекомендуя императору назначить Ян Сыцзина в мужья Фу Шэню, и хотя в конце концов Император Юаньтай отклонил это предложение, Янь Сяохай все равно ревновал из-за той давней истории. Он не испытывал к членам клана Ян ни малейшей симпатии; из уважения к усопшему он еще воздержался от слова «поделом», но рассчитывать на то, что он приложит все силы к расследованию, не приходилось вовсе.
К тому же император уделял этому делу столько внимания лишь потому, что гибель двух стражников подряд наводила на мысли о заговоре против гвардии. Янь Сяохай знал, что Му Босюй был устранен Фу Шэнем, и со смертью Ян Хэсюаня это никак не связано.
http://bllate.org/book/24189/2797626
Готово: