А вместо этого они тешили себя наивной верой, будто сама кровь клана Гу из Сихэ очистилась и вернулась к истокам, а процветание рода не за горами.
Они всей душой уповали на то, что Госпожа Инь вновь родит ребёнка с духовным корнем, а лучше всего — несравненным небесным духовным корнем. Тогда появилась бы надежда на заключение брака с побочной ветвью клана Гу из Центральных Земель, что позволило бы им вернуться в ряды истинных кланов заклинателей.
Под горячими напутствиями старейшин клана Госпожа Инь забеременела в четвёртый раз.
Поначалу она вела ту богатую жизнь, о которой прежде не смела и мечтать, и в душе чувствовала себя гордой и умиротворённой. Ей казалось, что родить ещё одного ребёнка, связанного с бессмертными, — это прекрасно и весьма престижно.
Но когда она была на шестом месяце беременности, один из кланов бессмертных неподалёку от Сихэ прислал письмо и свёрток.
В письме сообщалось о случившемся, а в свёртке лежала шкатулка с прахом — прахом её первенца.
Первый ребёнок Госпожи Инь в восьмилетнем возрасте обнаружил духовный корень и покинул дом ради постижения Дао. С тех пор от него не было вестей, и люди знали лишь одно: с того дня дитя ступило на путь бессмертия, вырвшись из мирских страданий и невзгод. А какие именно радости и печали таит в себе эта бессмертная стезя, оставалось лишь гадать.
Если прикинуть по времени, в тот год, когда Госпожа Инь получила письмо, ребёнку едва исполнилось пятнадцать. Для дочери обычной семьи это самый расцвет юности, пора ожидания замужества, но этот ребёнок умер.
Причина же столь преждевременной кончины была изложена в письме всего в нескольких строках: искажение техник культивации, сбиться с истинного пути, обратное движение меридианов и смерть.
В конце письма значилось: поскольку при жизни покойная неоднократно вспоминала о родных и тосковала по матери, её прах возвращают на родину, чтобы упокоить душу в родных краях.
В тот день Госпожа Инь проплакала всю ночь, прижимая к груди письмо и шкатулку с прахом. А на следующее утро, глядя на пробивающийся сквозь окно рассветный свет, она вдруг отчётливо осознала:
Отдать своего ребёнка в культиваторы — всё равно что потерять его навсегда.
И тот ребёнок, что зреет сейчас в её чреве, рождается вовсе не для неё самой, а ради старейшин клана Гу, ради той призрачной, недостижимой и мнимой славы.
Ребёнок, появившийся на свет ради амбиций и пустых грёз клана Гу из Сихэ, — это родная старшая сестра Гу Чунси, Гу Яньлин.
Прошлое Сихэ (часть третья)
Когда под взорами всего клана на свет появился четвёртый ребёнок, Госпожа Инь, будучи матерью, сохранила спокойствие, граничившее с равнодушием.
Как и все остальные члены клана Гу, она полагала, что этой девочке, судя по всему, тоже не избежать участи ступить на бессмертный путь.
Раз уж ей с этим ребёнком было на роду написано не делить долгие годы привязанности, то лучше и вовсе не оставлять в сердце никаких привязанностей с самого начала.
Остальные же сородичи из клана Гу думали с точностью до наоборот: от почтенных жён и госпож до простых служанок и слуг — все испытывали к четвёртому ребёнку смесь благоговения и зависти.
Это почтение и зависть выражались в форме заискивания и лести, а потому детство Гу Яньлин прошло под всеобщим восторженным вниманием.
Старейшины возлагали на неё огромные надежды и баловали всеми возможными способами; госпожи наперебой рассыпались в ежедневных комплиментах, превознося всё: от её внешности и манер до чтения стихов и учебы. Казалось, во всём мире не было девочки лучше Гу Яньлин.
Более того, дети её возраста обожали с ней играть, так что не только в самом клане Гу, но и во всём городке Сышуй в Сихэ дружба с Гу Яньлин считалась поводом для гордости.
У этого всеобщего почитания, недоступного ни одному обычному ребёнку, была лишь одна причина: все верили, что у Гу Яньлин есть духовный корень, что она отличается от простых смертных и в будущем заживёт той жизнью небожителей, о которой большинство людей не смеет и мечтать.
Будь то тайная надежда на то, что в будущем, достигнув бессмертия, девочка одарит их своей милостью, или чистый трепет перед практиками — всё это заставляло людей обращаться с малолетним ребёнком с величайшей осторожностью.
Так Гу Яньлин росла среди незаметных лести и угодничества. Сколько она себя помнила, все вокруг выказывали ей необыкновенное усердие, пусть даже за этой услужливостью и скрывались некоторая отстранённость и фальшь.
Единственным исключением была её мать.
Это обстоятельство долгое время озадачивало Гу Яньлин и заставляло её тайком горько плакать: она чувствовала, что материнское сердце к ней холодно.
И это несмотря на то, что мать никогда не обращалась с ней сурово: и в жару, и в холода одежда, еда и кров были окружены заботой, и внешне всё выглядело точно так же, как у других матерей.
Но человеческое сердце обычно чутко к проявлениям любви, особенно если это сердце ещё не познавшего жизнь ребёнка. Маленькая Гу Яньлин всегда чувствовала, что за этой безупречной, лишённой изъянов заботой матери кроется глухое равнодушие.
Это равнодушие, возведённое неизвестно из чего, разделяло их с матерью столь непреодолимой пропасти, что лица друг друга казались им едва различимыми.
Другим непонятным для Гу Яньлин моментом было то, что старшие члены семьи лелеяли её, но при этом ничего от неё не требовали. Из-за этого вся их нежность казалась несколько призрачной, ведь любовь и требования к человеку обычно неразделимы.
В её возрасте другие дети учились писать кистью, плести узоры, пробовали заниматься рукоделием… Если что-то не получалось, их неизменно бранили.
Но Гу Яньлин была иной. Никто не приходил её ругать, и даже если она ленилась и не желала ничему этому учиться, никто не смел её укорить.
Поначалу она, будучи сущим ребёнком, находила это очень свободным.
Пока однажды ей не вздумалось самостоятельно сплести кисточку для водного колокольчика. Поскольку она пробовала впервые, вышло из рук вон плохо.
В тот самый миг ей захотелось, чтобы рядом оказался кто-то, кто погладил бы её по макушке или шутливо трепанул за ухо, ласково браня: Ах ты глупышка, до чего же у тебя руки непутёвые!
А затем рука об руку научил бы её плести по-настоящему красивые кисточки.
Но она знала: такого человека не будет.
Знати́цы лишь улыбнутся и польстит её ловкости рук, а мать холодным тоном произнесет: Тебе не нужно этим заниматься.
И тогда, в обычный полдень при прекрасном закатном солнце, сидя на высоком пороге собственного дома, она впервые в жизни пролила слезу.
Маленькая девочка ещё не понимала, что эта слеза была вкусом одиночества.
Гу Яньлин вечно хотела узнать причину:
Почему она оказалась отделена от всех сверстников? Почему в доме все относились к ней столь избирательно? И какие неведомые миру тайные терзания испытывала её мать, раз позволяла себе так холодно обходиться со собственным ребёнком?
Но никто не желал ей отвечать. Стоило ей начать докучать расспросами, как окружающие лишь озарялись отстранённой улыбкой: Со временем сама всё узнаешь.
Лишь в день своего седьмого рождения Гу Яньлин открыла всю правду.
В тот день в клане Гу случилось двойное радостное событие:
Во-первых, Гу Яньлин исполнилось ровно семь лет, и она наконец могла отправиться на проверку духовного корня.
Во-вторых, Госпожа Инь снова забеременела.
День рождения Гу Яньлин выдался пышным и праздничным, но по какой-то причине ей казалось, что это торжество больше смахивает на проводы.
А её обычно столь щепетильная во всём мать на празднике так и не появилась.
Старейшины, уводя её из дома, казалось, сами не до конца понимали, что делают. Когда девочка усаживалась в карету, у неё даже не осталось времени оглянуться на родной дом.
В тот день она словно побывала во множестве мест или же просто видела странный сон.
В том сне были парчовые наряды и роскошь, сосны, бамбук, облака и журавли, бессмертные сады и чертоги…
Когда сон рассеялся, она всё так же сидела в карете клана Гу и прислушивалась к полупонятным обрывкам разговоров старейшин:
Ничего страшного, если на этот раз ничего не обнаружится, первая девчонка Госпожи Инь тоже обрела духовный корень лишь в восемь лет.
Слышал бы ты, чем чище качество духовного корня, тем позже он проявляется.
И то верно! Говорят, в соседнем городе в одном клане родился ребёнок с небесным духовным корнем, так его обнаружили только в одиннадцать лет!
Ой, так ведь сроки уже прошли, не так ли? Разве не говорят, что если до десяти лет не выявился бессмертный корень, то связь с Дао в основном потеряна?
Кто же может наверняка рассудить, кому суждено, а кому нет.
Этой же ночью Гу Яньлин вернулась домой. Раздвинув портьеру в родительской спальне, она увидела мать, которая полулежала на мягкой кушетке и понемногу пила суп из птичьих гнёзд.
Услышав шорох у входа, Госпожа Инь лишь мельком бросила взгляд в её сторону. Заметив Яньлин, она ничуть не изменилась в лице и равнодушно бросила:
Вернулась?
Гу Яньлин кивнула, собираясь что-то сказать, но в последний момент проглотила слова.
В тот же день Гу Яньлин узнала, чем она отличается от остальных:
Оказывается, ей было суждено ступить на путь культивации.
Суждено покинуть родные места и скитаться долгие годы.
С наступлением осени Госпожа Инь родила мальчика.
В доме стоял праздничный гам, всё пестрело красными фонарями и лентами. Ребёнок ещё не родился в срок, но приготовления к празднованию его первого месяца жизни уже шли полным ходом.
Однако Гу Яньлин чутко уловила, что под этой пеленой ликования взрослые из клана Гу скрывали едва заметное разочарование.
Особенно те старейшины, что всегда так нежно её баловали.
Она не понимала почему. Ей казалось, что старейшины, так дорожащие продолжением рода, должны безумно обрадоваться рождению мальчика.
Ей было невдомёк, что поскольку первые три ребёнка Госпожи Инь, обладавших связью с бессмертными, были девочками, старейшины свято уверовали: любая рождённая в этом чреве девочка непременно будет обладать духовным корнем.
Теперь же родился мальчик, и половина тайных надежд старейшин вмиг рассыпалась прахом, так что скрыть разочарование на лицах оказалось выше их сил.
Настроение же Госпожи Инь разительно отличалось от чувств старейшин: чем сильнее угасали надежды остальных членов клана Гу, тем ярче воскресало её собственное, казалось бы, остывшее сердце.
Она поднесла крошечного младенца к груди, и на её лице появилась материнская нежность, какой не видели уже много лет.
Она думала: Быть может, мне наконец удастся вырастить по-настоящему своего ребёнка.
Он не отправится в детстве на бессмертную тропу, он всегда будет рядом и станет радовать её до старости; к тому же это мальчик — его не выдадут замуж, как девочку, он останется с ней до конца и проводит в последний путь.
С появлением этого ребёнка ей больше не придётся коротать свой век в одиночестве и беспомощности после того, как её собственный земной путь подойдёт к концу.
В опустошённой, мёртвой душе Госпожи Инь внезапно вспыхнула искра надежды. Она бережно охраняла её, стараясь не дать ей угаснуть, и это вылилось в абсолютную, предельную заботу о мальчике.
Вся материнская любовь, которую не получили или получили лишь отчасти её первые четыре ребёнка, досталась этому пятому.
Гу Яньлин наблюдала за всем со стороны:
Она видела, как мать занималась каждым делом младшего брата лично, не передоверяя ничего слугам;
Она видела, как мать прижимала к себе брата, озаряясь улыбкой, которой та никогда не дарила ей самой;
Она видела, как мать ласковым голосом рассказывала сказки, убаюкивая младенца;
Она видела всё это, и в её сердце затаилось горькое чувство потери, но не обиды.
Ибо с того самого момента, как она постигла всю правду, её тело пусть и оставалось здесь, в этом шумном очаге человеческих жизней, душа её уже мысленно готовилась стать вечным странником.
Она не могла отчётливо разглядеть собственное будущее, но твёрдо знала: ей придётся отпустить всё это. Отпустить землю, которая её родила и вскормила.
Наверное, Гу Яньлин радовалась рождению этого ребёнка точно так же, как её мать:
Во-первых, с появлением брата на лице матери стало гораздо больше улыбок.
Во-вторых, заглядывая в плетеную колыбельку и глядя на этот мирно посапывающий пухлый комочек, она чувствовала, что в этом огромном мире у неё появился самый настоящий близкий человек.
Она легко ткнула младенца в щёчку и с улыбкой прошептала:
Ну же, расти быстрее…
Лучше всего — вырасти ещё до того, как я уйду.
Тогда ты сможешь поболтать со своей старшей сестрой.
Потому что в этом доме у твоей старшей сестры нет никого, с кем она могла бы перемолвиться словом.
Со дня своего седьмого рождения Гу Яньлин носила в сердце целый ворох невысказанных слов — ворох никчёмных, нелепых, разрозненных дум, которые некому было разделить.
Госпожа Инь, должно быть, тоже заметила её искреннюю любовь к младенцу и даже снизошла до того, чтобы временами улыбаться этой дочке, которую прежде неизменно игнорировала.
А может, просто потому, что в её сердце поселился свет и надежда, её нрав стал мягче обычного, и она даже начала являть Гу Яньлин крохи материнской нежности.
Рождение этого ребёнка сделало ту зимнюю пору необыкновенно уютной и мирной.
В день своего девятилетия Гу Яньлин вновь была выведена старейшинами из дома для проверки духовного корня.
Они вернулись ни с чем, испытывая прежнее разочарование.
Старейшины утешали себя теми же доводами, что и в прошлый, и в позапрошлый год.
Гу Яньлин молча слушала их сбоку и только улыбалась.
Три года подряд духовный корень так и не давал о себе знать, и отношение остальных членов клана Гу к ней постепенно, едва заметно изменилось: многие принялись незаметно держаться от неё подальше.
Во взглядах, коих удостаивалась Гу Яньлин со стороны многих сородичей, теперь читалась глубоко спрятанная жалость или лёгкая насмешка. Жалость эта была исполнена высокомерия, а насмешка несла в себе злорадное торжество.
Прошло ещё два года, и страх Гу Яньлин перед неведомой бессмертной стезей заметно поубавился, ибо за эти два года взросления она успела насмотреться на вполне земные людские страдания и горести.
Одна из её кузин, отличавшаяся прежде мягким и тихим нравом, прошлой зимой вышла замуж, а спустя полгода в тишине вернулась в родительский дом.
Она объявилась внезапно. На расспросы домашних о том, что стряслось, та не ответила ни слова, лишь прижалась к материнской груди и проплакала всю ночь напролёт.
На следующее утро она собрала вещи и, по-прежнему не обмолвившись ни единым словом и даже не попрощавшись, ушла, не оглядываясь.
Гу Яньлин нутром чувствовала, что все обычные девушки из городшка Сышуй, что были чуть старше её, носили в сердце один общий страх —
страх ошибиться в выборе мужа, а ещё сильнее — страх перед тяготами, о которых либо невозможно было рассказать вслух, либо вовсе не хватало слов, чтобы их описать.
Девушки, стоявшие на пороге замужества, в большинстве своём растеряли всю свою беззаботность:
Кто-то сделался расчётливым, кто-то замкнутым, кто-то стяжательным, а кто-то унылым…
Те же девицы, кому выдавать замуж предстояло лишь через несколько лет, заблаговременно предавались тревогам. Это выражалось в страсти к вечному соперничеству:
Они мерялись богатством семьи, внешностью, нарядами и украшениями, манерами поведения… и даже родителями и родственниками.
Казалось, если не превзойти соперницу в каком-то споре и не увериться в собственной исключительности, им было нечем заглушить множащуюся в груди панику.
Среди этих суетливых, охваченных тревогами девушек на выданье Гу Яньлин снова оказалась чужачкой.
Прежде она была центром всеобщего внимания и всеобщих игр, а теперь стала единственной, кому не нужно было ломать голову над грядущим замужеством и свадьбой.
Ни у кого больше не оставалось времени звать её играть, и вокруг неё день ото дня становилось всё пустыннее и холоднее.
Она лишь улыбалась в ответ и по-прежнему не держала на людей зла.
Она думала: я понимаю их. Я понимаю их скрытую от чужих глаз боль.
Порой, сидя в одиночестве на пороге и глядя в небеса, она думала: а ведь стать небожителем, наверное, тоже неплохо.
А порой, прижимая к себе всё ещё крошечного Гу Чунси, она сидела во дворе и с улыбкой шептала этому малышу, который пока ничегошеньки не понимал:
А твоя старшая сестра, знаешь ли, улетит в небеса… Да-да, прямо как те сказочные феи, что умеют ткать облачные узоры!
С той поры у Гу Яньлин появилась мечта — соткать облака.
Зимой в год её девятилетия на Сихэ и городок Сышуй обрушился густой, кружащийся в воздухе снег, и всё вокруг погрузилось в безмолвие.
Речное русло сковало льдом, и все лодки в округе прекратили работу. Лодочники, прежде самые занятые люди, теперь потягивали подогретое рисовое вино и напевали рыбацкие песни на опустевшей пристани.
Это было за день до Праздника весны. Женщины в доме хлопотали по хозяйству, так что нянчиться с годовалым Гу Чунси выпало на долю одной лишь Гу Яньлин.
У обоих детей не было близких друзей среди сверстников из других семей, поэтому они просто сидели во дворе собственного дома и жгли бенгальские огни.
Гу Чунси ещё не умел говорить и при виде искрящихся огоньков с радостными криками пытался ухватить ручонками летящие искры.
Гу Яньлин с улыбкой прижала его к себе.
Прижимая к груди это мягкое, не ведающее забот создание, она вдруг почувствовала глубокое спокойствие и тепло.
В этот момент наступил вечер.
Вдалеке кто-то запустил фейерверки: разноцветные бутоны взрывались один за другим на фоне тёмно-синего неба, и в сочетании с падающим снегом это выглядело поистине великолепно.
Гу Чунси был еще совсем крохой, поэтому от увиденного просто замер в изумлении.
Гу Яньлин смотрела вместе с ним.
Она наблюдала за тем, как в ночном небе один за другим вспыхивают и гаснут яркие соцветия, и легко улыбалась.
Она думала: я тоже улечу в небо, прямо как эти фейерверки.
Пусть даже её жизнь окажется похожа на жизнь старшей сестры —
всего лишь короткое, яркое мгновение вспышки.
Вновь день поздних обновлений.
Завтра автору предстоит начать занятия, так что, судя по всему, расписание придётся составить заново в зависимости от учебных дней.
Например, в понедельник выкладывать главы во второй половине дня, а во вторник — утром, вот так.
Хотя с понедельника по пятницу время будет различаться, по крайней мере, я постараюсь зафиксировать график обновлений.
Если же у автора в какой-то день внезапно прорвёт вдохновение и удастся накопить запасы глав, тогда всё останется по-прежнему — обновления в девять утра.
Кроме того, моя заявка на контракт снова потерпела неудачу… Это уже третий отказ.
Настроение немного поплыло…
Но если подумать, в этом вроде бы нет ничего удивительного…
В конце концов, для произведения с таким неторопливым развитием сюжета и не самым популярным жанром само заключение контракта было бы чудом, верно?
Наверное, когда я надоем всем редакторам на сайте своими заявками, меня всё-таки одобрят… Наверное?
Но будь контракт подписан или нет, я буду писать эту историю до конца.
Надеюсь, моё повествование вас не разочарует.
Прошлое Сихэ (часть четвёртая)
Мечта Гу Яньлин о тканых облаках была окончательно разрушена в двенадцать лет.
Заклинатель, проводивший проверку духовного корня, бесстрастным тоном объявил им, что на следующий год приходить больше не нужно.
На самом деле Гу Яньлин предвидела этот исход ещё в десять лет: срок проявления духовного корня ограничен промежутком с семи до десяти лет, и те, у кого он пробуждался после десяти, составляли один шанс на миллион.
Её душа когда-то заранее приготовилась взмыть в небеса, а теперь эта душа рухнула вниз, превратившись в бесформенный кусок плоти и крови.
Однако отказывалась принимать этот факт вовсе не Гу Яньлин, а старейшины клана Гу из Сихэ. Они упорно твердили, будто духовный корень Гу Яньлин проявился так поздно лишь из-за своего превосходного качества.
Ещё больше старейшины не желали признавать другую правду: рождение у Госпожи Инь трёх детей с духовными корнями объяснялось вовсе не особой кровью клана Гу, а обычной удачей.
Этой ранней весной двенадцатого года жизни Гу Яньлин карета на обратном пути погрузилась в абсолютную тишину.
Грандиозные амбиции старейшин о богатстве и знатности рухнули в одночасье, и они больше не могли, как прежде, тешить себя самообманом и выдумывать всевозможные оправдания.
Гу Яньлин же по-прежнему лишь улыбалась.
Вернувшись в клан Гу, Гу Яньлин превратилась в самую незаметную, но оттого не менее бросающуюся в глаза невидимку во всём роду.
http://bllate.org/book/24163/2792417
Готово: