Все вокруг стихло.
Сичунь взяла стихотворение, написанное Цзя Хуанем, бросила взгляд на последнюю строчку, и ее лицо невольно слегка посуровело. Украдкой взглянув на Цзя Хуаня, она заново, слово за словом, зачитала вслух:
— Одна пластинка, две пластинки, три-четыре пластинки, пять пластинок, шесть пластинок, семь-восемь пластинок. Девять пластинок, десять пластинок, бесчисленные пластинки, влетают в алый лес, добавляя очаровательной красоты!
Первые три строчки снова заставили всех рассмеяться, но стоило дойти до последней, как смех внезапно поредел и вовсе затих.
Все принялись мысленно смаковать эту последнюю строчку, и лишь Ван Сифэн всё испортила:
— Еще и влетают в алый лес? Разве это не сливовый сад? Что еще за алый лес такой?
— Сестрица Фэн, в этой строчке можно использовать только алый лес, а никак не сливовый сад! Во-первых, сливовый сад — это слишком прямолинейно, а во-вторых, цветы сливы бывают и красными, и белыми, но только красная слива может выглядеть еще прекраснее на фоне белого снега!
Сюэ Баочай не удержалась от реплики и тихо вздохнула:
— С этой последней строчкой ожили и все предыдущие! Кажется, будто прямо перед глазами встает чудесный пейзаж: мириады снежинок кружатся в воздухе, а красные сливы на фоне снега сияют своей красотой!
— Верно!
Линь Дайюй тоже кивнула:
— Император Тай-цзун из династии Тан писал: «Расписные пики затянуты изумрудным туманом, озаренные солнцем бутоны полны алого леса». Хотя здесь алый лес описывает весенний пейзаж, ничто не мешает использовать его как аллюзию на рощу красных слив!
Сказав это, Дайюй бросила косой взгляд на Баоюй:
— Эта его последняя строчка очень похожа на твою «алый лес отражает снег, являя красоту», но при этом куда живописнее и интереснее твоей. А одно-единственное слово «добавляя» — поистине штрих, оживляющий дракона.
— Я ведь и писал ее по мотивам стиха второго братца Бао «алый лес отражает снег, являя красоту», иначе сам я и вовсе не знал бы об этой аллюзии на алый лес.
Цзя Хуань поспешно вставил слово.
Баоюй поначалу немного расстроился, услышав от Дайюй, что он уступает Цзя Хуаню, но после слов Цзя Хуаня его гнев тут же улетучился.
— Я же говорил! С чего бы тебе придумать такие хорошие стихи? Оказывается, ты списал их с моих! Ну и что с того, что написал неплохо — всё равно зря старался!
Баоюй задрал подбородок с горделивым видом.
— Ах вот оно что, оказывается, списал у Баоюй! А я-то гадала, с чего это ты, третий господин Хуань, вдруг поумнел!
Ван Сифэн холодно усмехнулась:
— Катись отсюда! Раз уж списал и закончил, нечего тебе здесь околачиваться!
В душе Цзя Хуаня закипел гнев.
Хотя он был сыном наложницы, он все же оставался господином.
К тому же, помимо Баоюй, Дайюй и Баочай, все остальные здесь были дочерями наложниц.
Раз уж дочери наложниц могли здесь находиться, с какой стати сыну наложницы было нельзя?
Может, дело в том, что мужчины и женщины держатся отдельно?
Но Баоюй даже на два года старше его! Если Баоюй может здесь оставаться, почему он не может?
Цзя Хуань думал об этом, но не мог произнести вслух, потому что это неминуемо обидело бы Баоюй.
Прежний владелец тела вечно шел наперекор Баоюй, но то была глупость. Теперь же, когда он занял чужое место, повторять ту же ошибку было нельзя.
— Уходи скорее, хорошо хоть конфуза не вышло!
Таньчунь тихонько поторопила его.
Цзя Хуань знал, что Таньчунь беспокоится о нем, и как раз размышлял, как бы в ответ осадить Ван Сифэн, когда во двор донесся новый взрыв смеха.
— Старая госпожа идет!
Служанки одна за другой вошли в беседку и, поддерживая своих госпож, отправились встречать госпожу Цзя.
Цзя Хуань тоже двинулся следом, исподтишка бросая вороватые взгляды.
Он увидел, как толпа богато одетых служанок и пожилых служанок окружает шествующую внутрь старушку лет шестидесяти.
На госпоже было строгие одежды, а держалась она сдержанно и спокойно. Без улыбки она выглядела внушительно и величественно, но стоило уголкам ее рта изогнуться в улыбке, как лицо сразу становилось добрым и благожелательным.
— Старый предок!
Баоюй бросился прямо в объятия старушки.
Цзя Хуань невольно заволновался, до смерти боясь, как бы Баоюй не сбил старую госпожу с ног.
— Нарядила девчонок передать мне весть — так что же тут за забавы и веселье такие, на которые мне стоит взглянуть?
Госпожа Цзя любовно погладила Баоюй по макушке и щекам — от этих нежностей у Цзя Хуаня по всему телу побежали мурашки.
Хотя Баоюй едва исполнилось четырнадцать, в те времена дети рано становились смышлеными, и в четырнадцать-пятнадцать лет уже вели разговоры о свадьбе.
Но то, как старая госпожа гладила его по голове и лицу, ясно показывало: она балует Баоюй так, словно он пяти-шестилетний малыш.
Говорят, маменькин сынок, а этот Баоюй прямо-таки сиськин сынок.
— Старый предок, присядьте сначала!
Поскольку стихотворение Цзя Хуаня спасала последняя строчка, оно уже не казалось таким уж смешным.
Поэтому, когда госпожа Цзя заговорила об этом, Баоюй не стал отвечать, а вместо этого помог ей дойти до каменного стола.
Юаньян, старшая кастелянша госпожи Цзя, подложила на каменный табурет дополнительную хлопковую подушечку и лишь после этого попросила старушку сесть.
— Доложу старому предку: наш третий господин Хуань только что сочинил стихи, и говорят, получилось неплохо!
Ван Сифэн шагнула вперед и, принявшись разминать плечи и спину старой госпожи, с насмешливой улыбкой заговорила:
— О? И третий сын Хуань научился стихи слагать?
Брови госпожи Цзя слегка взлетели вверх, и она бросила взгляд на Цзя Хуаня.
Обычно младших госпожа Цзя звала не иначе как Бао-эр, Юй-эр, Лянь-эр, Юнь-эр, но она искренне недолюбливала Цзя Хуаня, поэтому и звала его не Хуань-эр, а третий сын Хуань.
— Докладываю старой госпоже: третий младший братец Хуань и вправду сочинил отличное стихотворение, а последняя строчка так и вовсе вдохнула жизнь во всё произведение!
Сюэ Баочай, держа в руках исписанный Цзя Хуанем листок, обеими руками протянула его старушке.
— Зимой глаза быстро сохнут, Юй-эр, прочти-ка мне!
Госпожа Цзя перехватила листок и передала его Линь Дайюй.
Линь Дайюй взяла бумагу и заговорила звонким, нежным голоском:
— Одна пластинка, две пластинки, три-четыре пластинки, пять пластинок, шестая пластинка, семь-восемь пластинок... Девять пластинок, десять пластинок, бесчисленные пластинки...
Она читала очень медленно, а дойдя до третьей строчки, намеренно сделала паузу.
Ван Сифэн воспользовалась моментом и произнесла:
— Старый предок, только послушайте, разве это стихи? Намочить-то намочили, да только на дворе зима — эта сырая деревяшка дымит-дымит, а не горит!
Стоило ей это произнести, как старая госпожа первой не выдержала и рассмеялась.
— Ах ты ехидна эдакая, только у тебя язык повернется такое сказать!
Остальные еще не сразу сообразили, в чем дело, но как только госпожа Цзя рассмеялась, все дружно разразились хохотом.
Особенно та толпа, что вошла вместе с госпожой Цзя: если бы не присутствие хозяев, они бы точно катались по земле от смеха.
Цзя Хуань невольно проникся тайным уважением к Ван Сифэн.
У этой женщины мозги работали на редкость быстро: мало того, что она обыграла созвучие слов стихи и сырость, до смерти развеселив старую госпожу, так еще и исподтишка обозвала его, Цзя Хуаня, сырой деревяшкой — никчемным человеком.
Неудивительно, что старая госпожа так ее жаловала: помимо Баоюй и Дайюй, она любила и жалела ее больше всех.
— Ладно-ладно, а то от смеха вздохнуть не могу! Юй-эр, дочитывай стихи!
Госпожа Цзя с трудом сдержала смех и перевела взгляд на Дайюй.
У Дайюй от смеха даже выступили слезы, она поспешно промокнула лицо платочком и начала читать с самого начала, но уже гораздо быстрее.
Проскочив первые три строчки почти без остановок, она выразительно, с расстановкой и паузами выделила последнюю:
— ...Влетают в алый лес, добавляя очаровательной красоты!
— Мм?
Старая госпожа резко обернулась, бросила взгляд на Цзя Хуаня, а затем снова посмотрела на Дайюй:
— Это... третий сын Хуань написал?
— Да, старый предок. Эта последняя строчка превратила забавные стишки-нескладушки в прекрасное стихотворение глубокого смысла!
С улыбкой ответила Дайюй.
Госпожа Цзя кивнула и уже собиралась заговорить, как Ван Сифэн снова подала голос с издевательскими нотками в голосе:
— Старый предок, вы только не дайте себя обмануть! Эта его последняя строчка — чистой воды списывание у Баоюй!
— О? И мой Баоюй тоже писал стихи?
Лицо госпожи Цзя просветлело.
— Нельзя сказать, что совсем списывал, в крайнем случае — просто заимствовал!
Хотя Ван Сифэн бросила фразу о том, что кто-то кого-то обманывает, имея в виду Цзя Хуаня, Дайюй всё же резануло слух.
Лицо красавицы Дайюй похолодело, она нашла стихотворение Баоюй и зачитала его госпоже Цзя.
Госпожа Цзя кивнула и произнесла:
— Строчка «алый лес отражает снег, являя красоту» хороша, но... она действительно очень похожа на ту, что написал третий сын Хуань!
Она нахмурилась, глядя на Цзя Хуаня, и строго сказала:
— Желание писать стихи — это похвально, но нет ничего страшного в том, чтобы писать слабо. А вот так явно списывать — никуда не годится!
— Слушаюсь, внук покорно внимает наставлениям старой госпожи!
Цзя Хуань тут же опустил голову и признал вину:
— Внук просто хотел научиться писать стихи у второго братца Бао, вот и запечатлел прекрасные строчки второго братца Бао в своем сердце!
— Тогда напиши еще одно стихотворение, чтобы старый предок взглянул!
Ван Сифэн тут же подхватила:
— Смотри мне, больше никаких стихов про одна пластинка, две пластинки! И списывать у Баоюй тоже не смей! А не то останешься сегодня без ужина!
http://bllate.org/book/24135/2784294
Готово:
