— Домашний дядюшка уперся рогом и ни в какую не хочет признавать дедушкино мировое соглашение.
Опустив веки, он говорил очень тихим голосом:
— Заявляет, что мой старик недостоин унаследовать семейное дело, и в последнее время не дает нам ни дня покоя.
Фан Син поднял чайную чашку, и над ее краем пополз вверх белый пар.
Ладонь ощущала теплоту фарфоровых стенок, но он не спешил отвечать.
Подобные кровные узы распутать труднее всего, и любое слово чужака окажется ошибкой.
Он поднял взгляд на чуть растрепанную прическу Чжан Тайшуня и произвел:
— Старшие делят наследство — это их дела. Твое дело — раскрыть учебник и зубрить свою науку, держись от этой мутной воды подальше.
Слова сорвались с языка, и Фан Син сам почувствовал их некоторую сухость.
Он просто поставил чашку на стол, задержал взгляд на покрасневших уголках глаз юноши и добавил:
— Настоящий мужчина с амбициями не станет жить подачками от раздела имущества. Тайшунь, если в будущем в городе Бэйпин не найдется места, где преклонить голову, двери Деревни семьи Фан всегда открыты для тебя. В моей миске найдется лишняя ложка, с голоду ты не умрешь.
Слова прозвучали весомо, словно кирпичная кладка на земле.
Чжан Тайшунь не знал, сколько именно риса, муки, масла и соли хранится на складах у Фан Сина, но это тепло все равно поднялось по спине к самым глазам.
Он опустил голову, и его голос звучал так, будто был завернут в вату:
— Брат Дехуа, похоже, в ближайшее время мне придется обосноваться в городе Бэйпин... Если вы не побрезгуете...
Вздох Фан Сина растворился в аромате чая, он протянул руку и похлопал юношу по плечу, передавая тепло ладони сквозь ткань одежды.
— Сущие пустяки.
Он повысил голос, обращаясь к двору:
— Сяо Бай, передай молодой госпоже, чтобы в переднем дворе освободили несколько пустых комнат и подготовили всё необходимое: постельное белье, тазы с ведрами, зубные щетки и порошок.
Снаружи послышался отзыв, и шаги зацокали по синему кирпичу в сторону внутренних покоев.
Фан Син повернулся и вошел в комнаты, а когда вышел, в его объятиях лежал стопкой свернутый матрас с одеялом, подмышкой он зажал два пластиковых таза, а в другой руке нес банные принадлежности.
Он принялся подробно и утомительно объяснять, какой таз предназначен для умывания, а какой — для ног, какую зубную щетку макать в какой порошок, а в завершение сунул постельные принадлежности прямо в руки Чжан Тайшуню.
Прижимая к груди всю эту поклажу, Чжан Тайшунь почувствовал, как влага в его глазах наконец обрела сияние.
Его кадык судорожно дернулся вверх-вниз, но других слов он подобрать не смог.
Заметив это выражение лица, Фан Син нахмурился:
— Твой дед еще жив, и твоему дяде не позволено хозяйничать по своему усмотрению. Стоит твоему старику показать свои умения, как никто не сможет забрать это дело.
По законам Великой Мин доля старшего сына в наследстве оставалась нетронутой, а второй сын, получив причитающееся, должен был вить собственное гнездо отдельно.
Прижимая к себе постель, Чжан Тайшунь сбивчивым шагом бросился в передний двор.
Спустя некоторое время Сяо Бай, всю дорогу прикрывая рот рукой, проскользнул внутрь, прижался спиной к плечу Фан Сина и рассмеялся.
Фан Син как раз всматривался в сумерки за окном, мысленно отсчитывая время, когда мягкие пряди волос коснулись его шеи, на мгновение вызвав легкое раздражение.
Но при мысли о возрасте Сяо Бай ему оставалось лишь опустить руки и приняться сгибать пальцы по одному в ожидании темноты.
С наступлением ночи столы ломились от еды и вина.
Ширма разделяла внутреннее и внешнее пространств: мужчины за чарками предавались беседе во внешней комнате, а женщины тихо переговаривались и смеялись во внутренней.
Вино было отменным, оно скользило в горло подобно шелковой нити, и даже всегда сдержанный Ма Су воодушевился: он взял кисть, обмакнул в тушь и тут же сочинил стихотворение.
Чжан Тайшунь поставил чашку, изо всех сил захлопал в ладоши и перевел взгляд на другую сторону ширмы:
— Учитель, как вам это творение?
Ма Су в свои годы был крайне восприимчив к похвалам. Фан Син бросил пару дежурных комплиментов, но, заметив, как у того засияли глаза, тут же умерил улыбку, и его тон стал серьезным:
— Стихи — это так, баловство, не стоит относиться к ним всерьез. Это лишь второстепенный путь.
Ма Су тут же поднялся на ноги, сложив руки перед грудью и склонившись в поклоне:
— Ученик запомнил. Впредь все мысли направлю на канонические смыслы.
Чжан Тайшунь, держа в руке винную чарку, подумал, что Фан Син выразился чересчур категорично.
Не успел он раскрыть рта, как Фан Син сам рассмеялся, постукивая пальцами по столешнице:
— Канонические смыслы? Эта штука — всего лишь трамплин, достаточно уловить суть для сдачи экзаменов.
Брови Чжан Тайшуня сошлись на переносице в узел, он сделал большой глоток вина и на волне хмеля спросил:
— Брат Дехуа, неужели вы ни во что не ставите конфуцианские каноны?
В нынешние времена даже наследный престол грызет классические тексты, а все ученые мужи Поднебесной почитают Четыре книги и Пять канонов как собственную жизнь, норовя рассусолить каждое слово мудреца до последней капли.
А Фан Син — напротив, обратил каноны в тряпицу для вытирания рук: использовал и выбросил.
Если подобные речи разойдутся вокруг, образованные люди непременно полезут с ним в драку.
Фан Син равнодушно бросил в ответ:
— И какой толк от канонов? Ими можно управлять государством? Или лечить болезни?
Ма Су знал, что его наставник испокон веку плевал на любые условности, но никак не ожидал, что тот до такой степени презирает конфуцианство.
Чжан Тайшунь горько усмехнулся и опустил веки:
— Брат Дехуа, тогда скажи... что вообще представляет собой конфуцианство?
— Конфуцианство?
Лицо Фан Сина раскраснелось от выпитого, и под градусом он заговорил откровенно:
— Конфуцианство помогло свить Китай в единый канат, под его началом все ищут покоя и стабильности. Пока можно выжить и виден хоть какой-то путь, простой народ бунтует редко. Вот почему Китай то распадается, то сходится, но в конце концов неизменно собирается воедино.
Потому что в самой их сути не хватает бунтарского духа, вот какой нрав воспитывает конфуцианство.
Чжан Тайшунь налил ему вина до краев, и его глаза загорелись:
— Разве это не благо?
Фан Син осу залпом чашку, и в его смехе послышались терпкие нотки:
— Благо? Вся эта конфуцианская система — благо для великого объединения, благо для сидящего наверху императора. Но потомки трактуют ее все кривее и кривее, начисто стирая боевой дух нации — и это по-твоему тоже благо?
Он ткнул пальцем в сторону Чжан Тайшуня:
— Мы с тобой кормимся с этого ремесла, и по идее мне не подобало бы подкапываться под конфуцианство. Но знаешь ли ты, что если дело пойдет так и дальше, колесо смут будет крутиться без конца, пока в один прекрасный день иноземцы не приплывут на железных кораблях, не выставят пушки и одним залпом не переломят хребет этой нации. К тому времени Шэньчжоу уже никогда не сможет распрямить спину.
Фан Син прищурился, и его голос упал до шепота.
Ему казалось, будто он видит нечто воочию: вдали, на поверхности океана, рассекая волны, идут железные суда, а черные жерла пушек нацелены прямиком на берег.
Цель этих людей заключалась лишь в том, что торговля приносила им мало прибыли, и они пожелали заполнить баланс опиумом.
Британская королева еще опасалась, как бы не проиграть этому восточному колоссу, но стоило только толкнуть — и всё развалилось, бумажный тигр.
Великие державы, увидев это, сбежались со всех сторон рвать лакомый кусок.
— Предпочту отдать друзьям, но не рабам.
Он тихонько хмыкнул, и в винном перегаре сквозила злая насмешка.
Когда свист пронзил утренний туман, на краю неба еще висели несколько тусклых звезд.
Фан Син стоял на каменных ступенях переднего двора, наблюдая, как Синь Лаоци пинком распахивает деревянную дверь гостевой комнаты, откуда донеслись испуганные возгласы и стук опрокинутого табурета.
Чжан Тайшунь помял в пальцах тюбик с зубной пастой и поднес к самому носу, принюхиваясь.
Мятный запах заставил его чихнуть, он подошел к Фан Сину и спросил:
— Брат Дехуа, в твою пасту добавлена только мята?
— Еще кое-какой тонкий порошок.
Фан Син потянулся, суставы его хрустнули, а взгляд скользнул по сбившейся в кучу молодежи во дворе:
— Эта штука стирает налет с зубов и отбивает дурной запах изо рта.
Деревянная дверь с грохотом распахнулась, и наружу, на ходу натягивая одежду, вывалилась спотыкающаяся фигура.
Синь Лаоци шел следом с деревянным ведром в руке, вода с краев еще капала на землю.
Широко улыбаясь, он обнажил два ряда желтоватых зубов:
— Молодой господин, тут еще парочка любителей поспать, их уже окатили с головой.
Фан Син выудил из-за пояса свисток, зажал в зубах и выдал три коротких резких звука.
Синь Лаоци тут же развернулся и с дубинкой наперевес ворвался во вторую комнату.
Оттуда донеслись звуки колошматимых матрасов вперемешку с приглушенными стонами.
Наблюдая за этой сценой, Чжан Тайшунь теребил пальцами тюбик:
— Брат Дехуа, а методика тренировок у тебя занятная.
— Завтра и ты присоединишься.
Фан Син повесил свисток обратно на шею и покосился на него:
— Смелости хватит?
Чжан Тайшунь размял плечевой сустав, издав глухой хруст:
— Сколько твои крепкие парни продержатся, столько и я выстою.
Уголки губ Фан Сина изогнулись, но он ничего не ответил.
Он повернулся и зашагал к парадному залу, шаги гулко отдавались на каменных плитах.
Во дворе Ма Су уже накинул тонкий ватник и стоял у чана с водой, хлопая себя ладонями по лицу ледяной водой.
Синь Лаоци вышел из второй комнаты, изменив хватку на дубинке, на конце которой застряло несколько опавших листьев.
Он с стуком опустил палку на землю и рявкнул в угол двора:
— А ну встали смирно, мать вашу!
Несколько насквозь промокших парней дрожали, выстроившись в два ряда, а с их волос все еще капала вода.
Чжан Тайшунь стоял под галереей, глядя на жалкий вид этих людей, а затем на спину Фан Сина, слегка нахмурившись.
Он сунул тюбик с пастой в рукав и уверенным шагом направился следом.
Ма Су вытер лицо полотенцем и повернулся, заметив проходившего мимо Чжан Тайшуня...
Чжан Тайшунь не сбавил шага, лишь бросил на него косой взгляд:
— Слышал, ты тоже участвуешь в тренировках. Ложись-ка спать пораньше, до рассвета еще далеко.
Ма Су отвесил поклон, провожая глазами Чжан Тайшуня, который пересек лунную арку и скрылся за стеной-инфракрасной заставой.
Фан Син уже вошел в главный зал. На столе стояла пиала с жидкой рисовой кашей и два паровых пампушки, над кашей поднимался пар.
Он сел, взял ложку, помешал еду и произвел:
— Тайшунь, садись тоже, перекуси немного.
Чжан Тайшунь занял место напротив, глядя на скудную похлебку в грубой глиняной плошке, и не притронулся к палочкам.
Он кивнул в сторону двора:
— И долго ты собираешься гонять этих парней?
— Пока не научатся держать удар.
Фан Син отхлебнул каши и шумно втянул воздух от обжигающего жара:
— Внутри смута, снаружи враги. Если не подготовиться заранее, когда нож окажется у горла, будет поздно.
Лицо Чжан Тайшуня переменилось, он понизил голос:
— То, что ты вчера наговорил, больше нигде не повторяй. Ладно при мне и Ма Су, а вздумай ты сказать такое кому другому — беды не оберешься.
Фан Син отставил пиалу, посмотрел на оставшиеся на дне рисовые зернышки и рассмеялся:
— Разве я сказал неправду?
— Правду или нет, не тебе об этом рассуждать.
Чжан Тайшунь поднялся на ноги, заложил руки за спину и подошел к дверям, глядя на выстраивавшихся во дворе новобранцев. — Твое дело — вести торговлю да приглядывать за этими людьми, нечего соваться в большую политику.
Фан Син больше ничего не сказал, уткнулся в пиалу и доел кашу, после чего схватил паровой пампушок и откусил кусок.
Во дворе Синь Лаоци уже производил перекличку, и его голос гремел, словно наждачная бумага терла по железу:
— Встать в строй! Рассчитайся!
— Один!
— Два!
— Три!
Голоса звучали вразнобой, перемежаясь с шмыганьем носов и кашлем.
Синь Лаоци ничуть не сердился, лишь опустил дубинку на землю, поднимая крошечное облачко пыли.
В раннеосеннем Бэйпине утренние и вечерние перепады температур были таковы, что от холода стучали зубы.
Стоило окатить лежавших на земле молодцов ледяной водой из колодца, как их сон тут же слетал без следа.
— Твою мать! Кто это меня облил...
Кто-то уже собирался вскочить, чтобы поквитаться с обидчиком, но стоило поднять голову, как он утыкался взглядом в Синь Лаоци, сжимающего палку, с перекошенным от злости лицом.
В их головах мгновенно всплывали вчерашние слова Фан Сина:
— Как только раздастся свисток, извольте через треть кэ [~7,5 минут] быть одетыми и выкатиться наружу. Кто опоздает — пусть пеняет на себя.
Треть кэ в пересчете составляла чуть больше четырех минут.
Для этой привыкшей к деревенской лености ватаги это казалось сущей гибелью.
— Где мои туфли? Кто видел мои туфли?
— Одежда! Какая сволочь стянула мои шмотки? А ну брось сюда!
— Живее! У молодого господина дубинка церемоний не знает!
В комнатах поднялся тарарам.
Кто-то лихорадочно шарил по постелям, путаясь в собственных конечностях.
— Бах!
Синь Лаоци саданул дубинкой по краю кровати, и все задвигались так, будто их завели ключом.
— Опоздаем!
Не успев толком одеться, толпа вывалилась за дверь.
Фан Син стоял во дворе, и светящиеся в полумраке часы на его запястье излучали слабый блеск, заставляя Чжан Тайшуня бросать на них завистливые взгляды.
Сотворив шум, толпа высыпалась наружу, и Фан Син бегло окинул их взглядом.
Десять человек: кто-то шлепал пятками по одной туфле, у кого-то брюки были затянуты намертво случайным узлом, кто-то натянул чужую куртку. Все сбились в кучу, продолжая грызться между собой.
— Фьють!
Свисток пронзил ночную тишь, и все мгновенно затихли.
Подвешенные на стенах фонари освещали двор полусветом-полумраком, и на лице Фан Сина невозможно было разобрать никаких эмоций.
— Ладно, раз умудрились собраться в столь короткий срок, я даже удивлен.
Тон его звучал на редкость мягко.
Люди слегка расслабились.
— Но...
Палка в руке Фан Сина указала на их наряды, и он покачал головой:
— Сами поглядите на свой внешний вид. Не заступись Синь Лаоци внутрь, смогли бы вы сейчас стоять здесь?
Никто не проронил ни звука.
Фан Син вздохнул, и в его голосе прорезался какой-то неопределенный оттенок:
— Впрочем, винить вас полностью нельзя. Желторотые птенцы, только что выпорхнувшие из родительских гнезд, изнеженные донельзя.
Слова звучали зловеще.
Несколько человек опустили головы, боясь, что одним словом их отправрят восвояси и они покроют себя несмываемым позором на всю округу.
— Общий строй!
Вспышка — и они мгновенно выпрямили спины, выпятив грудь.
http://bllate.org/book/23874/2717084
Готово: