Федор пристально смотрел на человека, похожего на Гоголя, и молча ждал его оправданий.
Язык всегда выдает внутренний мир человека, особенно через уловки и софистику, а мгновенная реакция в критической ситуации позволяет отчетливо разглядеть устоявшиеся мыслительные шаблоны.
И этот человек выбрал…
Э-э-э! — Гоголь протянул звук, тягучий, как капающий сироп. — Ну как Федя может так говорить о моем дорогом старшем брате?..
Он надулся и отвернулся, демонстративно не глядя на «дорогого лучшего друга». Щеки раздулись, одна рука подперла подбородок, опершись на инвалидное кресло, а глаза и вовсе закрылись.
С первого взгляда становилось понятно: он о-о-чень обижен!
Вся его спина буквально кричала: «Ну же, иди утешь меня!»
Федор: […]
Молчание Федора, казалось, лишь сильнее разозлило шута. Он взмахнул плащом, накрыв им голову, и стал похож на испуганную жизнью птичку.
Птичка громко заголосила из-под «крыльев»:
— Верлен — мой старший брат, значит, он и Федя старший брат тоже!
Как член «Дома мертвых крыс», Федя вообще мог назвать брата проблемой?!
Федор считал, что проблемой, о которой он думал, должен быть кто-то совсем другой, к тому же, как глава и основатель «Дома мертвых крыс», он понятия не имел, с каких пор король убийц успел вступить в их организацию.
Федор: — Я не…
Не успел он договорить, как резко сократившееся расстояние между их лицами увеличилось в его глазах до предела, заставив Федора невольно сузить зрачки.
Слишком близко…
Настолько близко, что можно было в мельчайших деталях разглядеть крапинки на радужке его разноцветных глаз!
Лицо Федора исказилось в тех глазах, что сузились от смеха, а уголки рта обладателя этого взгляда почти дотянулись до ушей.
Это пугало своей нечеловеческой природой: скорее демон, выбравшийся из глубин ада, чем живой человек.
И этот демон продолжал искушать посланника Бога:
— Старший брат к тому же пообещал научить меня убийствам, скрытности и усилению эродира… Да и к тому же, Федя, разве ты не любишь белых?
Хлоп.
Это Пушкин споткнулся о порог.
Хрусть.
Это у слуги отвисла челюсть.
Федор: […]
Гоголь уже несколько фраз подряд оставался без ответа, поэтому он просто всем телом навалился на Федора, едва не опрокинув хрупкое, ослабленное тельце собеседника, которому пришлось упереться во что-то сзади, чтобы удержать равновесие.
— Я, Пушкин, Иван — все мы белые! И белокурые волосы брата Поля, конечно же, тоже считаются. Федя, почему ты молчишь? Ты что, сошел с ума от счастья?
Слуга дрожащим от страха движением попятился назад и сунул поднос прямо в руки Пушкину:
— П-простите… Я заранее не знал, что у вас такие отношения…
Шаг назад, закрыть дверь, дать деру.
Только Пушкин остался стоять в полном замешательстве, протягивая руку — бежать хотелось невероятно, но смелости не хватало.
О боже, увидев то, чего видеть не следовало, он точно не будет уничтожен в качестве свидетеля?!
Федор не испытал никаких бурных эмоций и лишь равнодушно скользнул взглядом по лежащему на полу Пушкину, чем сильно разочаровал Тиба Асуку, который так надеялся насладиться этим зрелищем.
Увидев, что босс не собирается стирать его в порошок, Пушкин снова приободрился и се семенящей походкой осторожно подошел ближе, бережно поддерживая поднос.
Сдерживаясь изо всех сил, он все же не удержался и, поднимая голову то ли в страхе, то ли с замиранием сердца, спросил:
— Босс, вы правда любите белых?.. А меня любите?
Хе-хе, на душе у Пушкина стало сладко, как от меда, хотя в это верилось с трудом.
Обычно босс смотрел на него так, будто тот — кусок мусора, неужели это те самые легендарные чувства, когда человек говорит одно, а думает другое…
Взгляд босса, которым тот обычно одаривал покойников, заставил Пушкина успешно проглотить оставшиеся слова.
Его тучное тело испуганно задрожало, он послушно захлопнул рот и отправился в угол отбывать наказание.
Федор снова перевел взгляд на Гоголя, и на его лице вновь появилась маскоподобная улыбка.
— Поздравляю тебя, Николай, твой эродир продвинулся вперед.
Да, причиной, по которой Гоголь смог так внезапно испугать Федора своим приближением и даже навалиться на него всем телом, несмотря на тяжелые ранения и почти полную неподвижность, стало то, что его эродир под названием Шинель получил новое развитие в схватке с Верленом.
Он стал незаметнее, гибче, а радиус его действия увеличился.
— Я начинаю задумываться о той возможности, о которой ты говорил.
Одной фразой он превратил все предыдущие заявления Гоголя о том, что Верлен — его «старший брат» и член «Дома мертвых крыс», в простую «возможность».
Не отрицает, не отказывается, но и не принимает.
Тиба Асуку мрачно уставился на этого противного злодея. О, дорогой друг, почему ты ведешь себя как последняя зелёная чайка?
Впрочем, он услышал главное: это значило, что торговаться можно.
Тогда Гоголь откинулся назад, его фигура исчезла, и он вновь материализовался в своем инвалидном кресле.
— Хитро, до чего же хитро, Федя — поистине хитрая и прелестная белая мышка… — пробормотал Гоголь.
Федор выпрямился и тихо выдохнул.
Николай Васильевич Гоголь, обладающий типичной славянской внешностью, будучи взрослым мужчиной и выглядящим при этом высоким и тощим, на самом деле весил никак не меньше шестидесяти килограммов.
Его собственное слабое тело, подорванное бессонными ночами, не могло долго выносить такую нагрузку.
Федор спокойно произнес:
— Вы с Верленом заключили соглашение, но он ничего не знает о «Доме мертвых крыс».
Поскольку Федор сам привел Верлена в качестве приманки для отвлечения внимания, у него, разумеется, имелись средства связи с ним, так что установить прослушку и слежку было вполне закономерно.
Гоголь ответил:
— Разве Федя не знает обо всем, что происходит на этом корабле?
Это не подлежало сомнению.
— То, останется ли Верлен, никак не повлияет на возможности Феди. Захочешь уйти — у тебя масса способов.
— А раз ты передумал, значит, произошло нечто более ценное и непредвиденное, а его приоритет ты оцениваешь выше. Дай-ка угадаю… это связано с данным аукционом — именно он предоставил нам эту ложу.
Слуга, который только что ушел, был японцем… Мозг Тиба Асуки работал на пределе, и долго раздумывать не пришлось: в голове мгновенно всплыл один кандидат.
— Богач из Японии, замкнутый, высокомерный. У него или у людей из его окружения крайне необычный эродир, который окажет огромную помощь твоим идеалам…
Взглянув на глубокий фиолетовый оттенок в глазах Федора, где в самой их глубине хрустальная люстра отражалась кроваво-красной точкой, Гоголь оборвал себя на полуслове и переформулировал мысль.
Словно демонстрируя слабость, он с ласковым упреком протянул:
— Один одаренный уровня «Превосходящего», который в будущем приведет еще одного «Превосходящего», а также «Почти превосходящего» и обучит «Кандидата в превосходящие»… Разве стольких заслуг недостаточно, чтобы я мог искупить свою вину и вымолить твое прощение?
Федор в знак согласия ослабил напряжение вокруг себя, как будто тоже собираясь закрыть эту тему.
— Кандидат в превосходящие… Дорогой Николай, а ты полон уверенности.
Он поднял с подноса драгоценный камень с запечатанным эродиром и приложил его к телу Гоголя.
Федор холодно произнес:
— Похоже, у меня нет причин отказываться.
Камень, словно погружаясь в зыбучие пески, медленно уходил в плоть человека.
— Однако, полагаю, ты все еще должен мне официальное изречение извинений или клятву в качестве гарантии, что подобное больше не повторится.
Артефакт с эродиром, конечно, мог быстро исцелить тело, но боль от стремительно регенерирующих клеток на самом деле превосходила мучения от их послойного разрыва.
Гоголя скрутило от боли, на лбу вздулись вены, конечности судорожно дергались, но он изо всех сил стиснул зубы, и сквозь них пробивались лишь едва слышные, сдавленные стоны.
И даже так он упорно продолжал смотреть на возвышающегося над ним Федора, пытаясь отыскать в том холодном и рациональном взгляде хоть каплю несуществующей жалости или милосердия.
Он смотрел, как Федор улыбается — улыбкой искривленной, безумной, кровожадной.
Кровь сочилась из уголка рта, с подбородка, из пор… со всего тела! Менее чем через десять секунд Гоголь выглядел так, будто его только что вытащили из кровавого бассейна!
За болью последовало невиданное доселе облегчение.
Гоголь поднялся на ноги. Казалось, он даже вырос и стал чуть выше Федора. Холодный пот смыл следы крови, позволив вновь явить миру его красивое, утонченное лицо.
Он благоговейно опустился на одно колено, взял правую руку Федора и прижался к ней лбом.
— Господи, прости мне мои грехи!
Федор бесстрастно смотрел на него несколько секунд.
С интонациями псалмопевца:
— Властью, данной мне Христом, я прощаю и разрешаю все твои грехи!
Система: [Уровень подозрения +10%]
http://bllate.org/book/23738/2660261
Готово:
