Ты еще и оптимист, — сказал Сяо Цин и, достав из стоявшей рядом кожаной сумки, вытащил вещественный досмотровый пакет.
Внутри лежали восемнадцать бусин разной формы и размера — те самые восемнадцать четок, которые я подарил Юэ Чжую в храме.
Освященные, — я бережно поддержал пакет ладонями. — Офицер Сяо, вы верите в Будду?
Нет, — Сяо Цин покачал головой и заправил мне за ухо выбившуюся прядь волос. — Если бы Будда действительно мог спасать людей, я бы согласился верить в него вечно.
Он спас Юэ Чжуя, — я поднес вещественный досмотровый пакет ближе к глазам, разглядывая его. — Я хочу верить.
Наше дело взял под свою опеку офицер Сяо: урегулирование споров, подача апелляции о компенсации, выражение соболезнований родственникам — весь этот комплекс процедур он взял на себя.
Юэ Чжуй лежал в реанимации и все никак не приходил в сознание, а мы с Сяо Цином только и делали, что бегали туда-сюда, пытаясь встретиться с родственниками виновника аварии.
Они вели себя отвратительно: у старой каги морда была длинная как у осла, да и все семейство выглядело сборищем уродов. Они орали на весь голос, брызгая слюной, от одного вида их меня начинало тошнить.
Собственных глаз не протравили, так сами виноваты, разве нас теперь в этом обвинять? Это же просто чистой воды издевательство над порядочными людьми!
Ой-ой, мой хороший сын, надрывался, зарабатывал гроши на семью, да еще и лицо ему из-за вас изуродовали!
Компенсация, с вас требуется полная компенсация, пока не выложите тридцать-пятьдесят тысяч юаней, никто отсюда не уйдет!
Тридцать-пятьдесят тысяч? Меня аж передернуло от смеха: если Юэ Чжуй не очнется, то из всей этой семейки никто не отделается легким испугом, стереть человека с лица земли в этом мире проще простого.
Сдерживая подступающую тошноту, я с грохотом захлопнул за собой дверь, оставив весь этот бедлам на попечение Сяо Цина. Ругань в палате стихла лишь спустя два часа.
Все это время я стоял у окна в конце коридора и курил; окурки были аккуратно выстроены в ряд на подоконнике, а пепел усыпал весь пол.
Эта семейка наконец-то убралась, осыпая всех проклятиями, а на прощанье даже зловеще зыркнула в мою сторону.
В ответ я показал им средний палец и, трусливо спрятавшись за спины полицейских, бросил: Распевшиеся жабы по весне, только и умеют что мочу пить в общественных местах, блядь, охуеть как напросились.
Они бросились на меня, но стражи порядка преградили им путь. Сяо Цин вытащил изо рта зажатую у меня между губами сигарету и спросил: Вы, психопаты, все так любите гробить собственный организм? Ваши легкие уже превратились в чернильницу.
Я отряхнул пепел, оставшийся на воротнике, и ответил: Я не курю постоянно.
Не переживай, состояние твоего друга стабилизировалось.
Он собрал окурки и выбросил их в урну. Нагибаясь, он на секунду замер, покосился на меня и спросил: Он тебе парень или просто друг?
Мы встречаемся, — ответил я. — Он мой парень, мы целовались.
Я снова вернулся к тем дням, когда целыми днями просиживал в больнице, с той лишь разницей, что теперь это была реанимация. Меня туда не пускали, и оставалось лишь сидеть на скамейке в коридоре в надежде на лучшее. Офицер Сяо проявил себя невероятно ответственно: он навещал меня почти ежедневно, и если я забывал пообедать, приносил из дома приготовленный им самим рыбный суп.
Я предавался тоске и болтал с Сяо Цином. С той самой встречи Сяо Цин больше ни разу не заводил разговор о компенсации от родственников с обеих сторон; я лишь знал, что виновника аварии арестовали за вождение в нетрезвом виде и приговорили к пожизненному заключению.
Та сторона согласилась на выплату компенсации и покрытие медицинских расходов, но я и не надеялся, что у них водятся деньги. Каждая секунда пребывания Юэ Чжуя здесь обходилась в кругленькую сумму, и платить приходилось с той самой карты, что оставил мне отец.
Спустя десять дней Юэ Чжуя перевели в обычную палату, однако признаков скорого пробуждения по-прежнему не наблюдалось. Чтобы заглушить нарастающую тревогу, я увеличил дозировку лекарств и каждый день во второй половине дня стал ходить на сеансы к психотерапевту, а когда меня не было, приглядывать за Юэ Чжуем оставался офицер Сяо.
Юэ Чжуй наконец пришел в себя спустя пять дней после того, как я начал ходить к психотерапевту. Шел дождь, когда под руководством врача я вынырнул из гипнотического сна. Сяо Цин отвел меня купить телефон — крошечную звонилку для пожилых. Устроившись на диване, я принял первый вызов на этот аппарат.
Юэ Чжуй очнулся, сможешь сейчас приехать?
Я тут же подорвался с дивана, встретившись взглядом с проницательными глазами психотерапевта, который дал понять, что я могу идти.
Беззвучно поблагодарив его по губам, я поспешно вышел из кабинета.
По дороге я спросил Сяо Цина: Есть ли у него какие-нибудь недомогания?
Помолчав немного, Сяо Цин ответил: Когда врач задавал ему вопросы, он ничего не отвечал.
Мгм, — отозвался я и поймал мчащееся мимо такси.
Они возили его делать компьютерную томографию мозга.
Мгм, — подтвердил я и бросил водителю: Шеф, в центральную больницу.
Машина тронулась.
Центр речи зажат, очень неудачное расположение, слишком высок риск операции.
Я замер на мгновение, натянув на лицо едва заметную улыбку: Ничего страшного, за белой полосой всегда идет черная, главное, что он теперь в сознании.
За все в этой жизни приходится платить, как говорил Юэ Чжуй: ему вернули жизнь, но ценой стала способность говорить.
Палата находилась на третьем этаже. Расплатившись с водителем и выйдя из машины, я заметил у входа в больницу высматривающего кого-то Сяо Цина.
Твой парень очнулся, я не буду мешать, — сказал он. — А то стану тут как иголка, везде сующаяся.
Я кивнул и, проигнорировав его, сразу поднялся наверх.
Юэ Чжуй похудел еще сильнее, чем когда его выписывали в прошлый раз, и выглядел совсем изможденным. У него еще не хватало сил сесть, каждое дыхание давалось с трудом, да и глаза открывались с превеликим трудом.
Он молча смотрел на меня с больничной койки. Я замедлил шаги, приближаясь к нему, глаза снова защипало от непрошеных слез. Стараясь унять дрожь в теле, я придвинул стул и сел у изголовья.
Юэ Чжуй протянул руку, похожую на скелет, пытаясь смахнуть слезинку с моего глаза, и я крепко сжал его пальцы в своей ладони.
Он попытался заговорить, но не смог издасть ни звука, после чего в растерянности указал на собственное горло.
Врачи говорят, что твой речевой центр зажат гематомой, поэтому ты и не можешь говорить, — я открыл ему эту жестокую правду. — Но ничего страшного, ты же сам говорил, что за всё надо платить, главное — ты жив.
Он закрыл глаза. Я так и не понял, из-за чего ему было больнее: из-за потери голоса или оттого, что эту правду озвучил именно я.
Я пообещал ему: Я увезу тебя за границу, мы найдем более передовую медицину, и ты снова станешь полноценным и здоровым. Я не знал, имело ли смысл мое обещание; даже если бы мы нашли врачей, но шанс на успех составлял всего двадцать-тридцать процентов, я бы все равно не стал его лечить. Пока он жив, никакие увечья не страшны.
У человека две руки и две ноги, органы чувств и восприятие — все это дано лишь для адаптации к окружающему миру, ну и чтобы показываться себе подобным.
Мне вполне достаточно смотреть на него одному: кем бы он ни стал, я никогда его не брошу, никогда не стану брезговать и никогда не устану от него.
Юэ Чжуй бодрствовал недолго и спустя полчаса снова провалился в сон. Поднялся Сяо Цин и предложил сходить с ним поесть шашлыков.
Я согласился, и мы вместе отправились к шашлычной точке у больницы.
http://bllate.org/book/23507/2536497
Готово:
