Кабинет председателя суда в районе Линьань.
Председатель Инь Вэньхуэй и Хуан Нань сидели друг напротив друга. Председатель лично налил Хуан Наню стакан воды. Хуан Нань почтительно встал и принял стакан обеими руками, чувствуя себя крайне непривычно. Хотя он уже много лет работал в суде, видеться с главным руководителем с глазу на глаз ему приходилось впервые. Раньше доводилось лишь сидеть в зале во время общих собраний и издалека смотреть на руководство. Те редкие случаи, когда удавалось приблизиться к начальству, сводились к получению внутренних наград, во время которых лидер сухо и официально пожимал руку, слегка встряхивая её вверх-вниз для памятной фотографии. Иногда в эти две-три секунды руководитель бросал дежурное: Поздравляю, продолжай в том же духе. Но чаще всего рукопожатие происходило молча, даже без зрительного контакта. От старых сотрудников суда Хуан Нань часто слышал, что этот председатель Инь — человек крайне загадочный, непостижимый и держащийся на дистанции, а заместители председателя перед ним откровенно робеют.
— Самочувствие уже лучше? — спросил председатель Инь, усаживаясь на место.
— Гораздо лучше. Спасибо вам за заботу, председатель. За последнее время я доставил суду столько хлопот, даже не знаю, как исправить свою оплошность, — голос Хуан Наня звучал несколько сдавленно.
— Проявлять заботу о сотрудниках — прямой долг суда, никаких хлопот тут нет. Не чувствуешь ли какого-то дискомфорта после возвращения к работе? — поинтересовался председатель Инь.
— Всё в порядке, — Хуан Нань задумчиво опустил голову.
— В порядке? Ясно. Вполнено нормально, что коллеги шепчутся за спиной, особенно в учреждениях вроде нашего. Мы сами по себе варимся в замкнутом пространстве, да и коллектив в основном возрастной. Пройдёт немного времени, и всё утихнет, потерпи. Созывать специальное собрание по этому поводу было бы неуместно, — председатель Инь посмотрел на Хуан Наня и продолжил: — Ты, наверное, думаешь, что мне никогда не было дела до простых сотрудников, что я забочусь лишь о собственном продвижении по службе и совсем вас не знаю?
— Нет, что вы, — Хуан Нань лгал из рук вон плохо.
— Ха-ха, тебе ведь доводилось слышать от других старожилов нашего суда историю о моём сыне? — спросил председатель Инь.
— О вашем сыне? — Хуан Нань сильно удивился. С чего это вдруг зашла речь о сыне председателя? — За те годы, что я работаю здесь, я ничего об этом не слышал.
— Он твой ровесник, — произнёс председатель Инь, но тут же внезапно замолчал. Он взял чашку, вода в ней заплескалась, и он, дрожащей рукой сделав глоток, поставил её обратно. — Он твой ровесник, — повторил председатель Инь, и его глаза мгновенно покраснели. Хуан Нань почувствовал, что тот изо всех сил сдерживается, чтобы не заплакать. Председатель Инь взял со стола фоторамку и повернул её к Хуан Наню: — Это мой сын. Он твоего возраста, если бы был жив, ему тоже исполнилось бы двадцать восемь.
В тот момент, когда Хуан Нань увидел фотографию, он замер. Это он? Как такое возможно? Парень на снимке был точной копией того единственного интернет-знакомого, с которым Хуан Нань встречался в студенческие годы. Рост метр восемьдесят, телосложение в меру плотное, юношеское лицо, здоровый цвет кожи. Ради лишней встречи с этим человеком Хуан Нань даже на время бросал подработку. Они вместе гуляли по магазинам, обедали, карабкались на холмы в пригородной зоне и бродили по университетскому городку. Он до сих пор помнил, как во время одной из прогулок в горы, пользуясь тем, что вокруг никого не было, они украдкой держались за руки и тайком целовались. Возможно, счастье обрушилось слишком внезапно: не прошло и полугода с момента их знакомства, как этот возлюбленный по неизвестной причине исчез — связаться с ним стало абсолютно невозможно. Месяцы шли за месяцами, но Хуан Нань так и не смог нащупать нить связи. Он тайком оплакивал разлуку, прячась в туалете и тихонько проливая слёзы. Всё это время он искренне верил, что любимый бросил его из-за низкого происхождения, посчитав их семьи неравными. Но раз человека след простыл, что оставалось делать? Пришлось смириться, поставить точку в первой влюблённости и позволить времени стереть боль.
Услышав фразу председателя «если бы он был жив», Хуан Нань осознал всё и залился слезами. Как мог столь банальный сюжет из корейской дорамы случиться в жизни такого обычного человека, как он? До него вмиг дошло, почему тогда возлюбленный исчез, не сказав ни слова, а он всё это время винил его в черствости, излишней практичности, меркантильности и нежелании объясниться при расставании. В этот момент Хуан Нань просто не знал, что говорить. Он понимал, что боль председателя проистекает из потери сына в зрелые годы, но у самого Хуан Наня к этому добавлялось тягостное чувство вины за многолетнее недопонимание.
Председатель Инь вытянул две салфетки из стоявшей на столе пачки и протянул Хуан Наню.
Сяо Хуан, на самом деле я знал о тебе ещё до своего назначения в этот суд и всё это время присматривался. Мне хотелось увидеть, каким человеком был тот парень, ради которого мой сын рискнул всем и набрался смелости признаться отцу, что любит мужчину. Понять, чем же так хорош человек, ради защиты которого сын был готов пожертвовать собственной жизнью! Сегодня я вижу, что вкус у моего сына был отменный. Но... какой теперь в этом толк? Всё слишком поздно. Я был так слеп и своими руками толкнул на смерть родного сына... Хуан Нань, ты ненавидишь меня? — спросил председатель Инь.
Хуан Нань не ответил. Он лишь покачал головой и сквозь слёзы спросил:
— Председатель Инь, как он погиб?
Председатель Инь не стал отвечать на вопрос, а вместо этого задал свой:
— Сяо Хуан, не мог бы ты рассказать, как вы познакомились?
Глядя на председателя Иня, Хуан Нань тихо проговорил:
— Спустя столько лет я всё ещё часто вспоминаю его. Он был моей первой любовью и до сих пор остаётся единственным. Я познакомился с Сяохуэем на третьем курсе через интернет. Раз вы знаете обо мне так давно, то, наверное, уже навели справки: мы с Сяохуэем ровесники, оба учились на юридическом факультете Цзинского университета и были на одном курсе. Поначалу я даже не смел с ним сближаться, знаете почему?
Председатель Инь покачал головой.
— Потому что я видел: его происхождение намного благороднее моего. Вы, наверное, удивитесь: я так молод, на дворе давно не феодальные времена, почему я зацикливаюсь на подобном? На самом деле мне и самому не хотелось об этом думать, но разница в условиях воспитания напрямую влияет на ценности и мировоззрение человека. Не стану скрывать, из-за бедности в семье я всегда страдал от комплекса неполноценности, и даже сейчас, находясь среди богатых людей, продолжаю чувствовать себя ущемлённым. Когда мы с Сяохуэем встретились в первый раз, я сразу выложил ему всё как есть. Хотя он безумно мне нравился, я попросил его проявить благоразумие и всё обдумать. Я честно сказал ему, что я прижимистый, мелочный, временами даже мыслю по-крестьянски. Но его это совершенно не волновало. Я до сих пор помню его слова в ответ: равенство между семьями измеряется не материальным достатком, главное — иметь общие ценности, стремления и цели. Твоя прижимистость — не изъян, а следствие объективных обстоятельств, к тому же бережливость понятие относительное, я сам порой бываю экономным. Моя семья, возможно, и богата, но это состояние не моё, а моих родителей, и гордиться тут нечем. Я полюбил тебя за твою личность, за твой характер и нрав, а не за твоё происхождение. Да, семейная обстановка накладывает отпечаток на характер, но всё это можно преодолеть, а если и нельзя — я всё равно это принимаю. Позже мы оба рассказали друг другу о своих семьях и о том, как прошло наше детство.
— Что он рассказывал о своей семье? — спросил председатель Инь.
— Он говорил... — Хуан Нань посмотрел на председателя Иня, — уместно ли мне сейчас говорить об этом с вами, председатель?
— Его уже нет в живых, а я его родной отец. Что тут может быть неуместного, если я хочу узнать, как собственный сын относился к своей семье?
— Он говорил, что с самого детства вы держали его в ежовых рукавицах, которые мало чем отличались от армейской дисциплины. Председатель Инь, общаясь с ним, я чувствовал, что его детство на самом деле было очень удушливым и в нём почти не было детской радости. Пусть в материальном плане он был обеспечен неизмеримо лучше меня, в духовном плане мы, пожалуй, находились на одном уровне. Возможно, вы искренне верили, что поступаете во благо сына, но вы рассуждали исключительно со своей колокольни. Было ли то благо, которое вы ему навязывали, тем, чего он на самом деле хотел? Наверное, вы об этом глубоко не задумывались. Сразу видно, что вы человек волевой и властный: вы привыкли считать правильным всё, что сами думаете и делаете, не допуская возражений со стороны младших. Но именно здесь крылась ошибка. Навязывая сыну свою волю под видом непререкаемого авторитета, вы забывали, что ваш ребёнок — это отдельная личность со своим собственным складом ума и независимым сознанием. Он просто не мог быть счастливым, и этот груз тяготил бы его всю жизнь. Председатель Инь, понимаете, именно из-за этой схожести во мне поубавилось комплекса неполноценности, между нами возникло глубокое духовное родство. Когда мы были вместе с Сяохуэем, я чувствовал себя расслабленно и легко, и он говорил то же самое.
Заметив, что председатель Инь погрузился в глубокие раздумья, Хуан Нань поспешно добавил:
— Простите, председатель Инь, я вовсе не хотел вас упрекать. Всё уже в прошлом, просто вспомнился Сяохуэй, и слова сами сорвались с языка.
— Ты прав, в прошлом я действительно вёл себя слишком самонадеянно. Мы с матерью Сяохуэя редко задумывались о том, что он чувствует на самом деле, требуя от него лишь того, чего хотели сами, и никогда не спрашивая его мнения. Эх! Осознать это теперь, когда уже поздно... какой в этом толк? — председатель Инь тяжело вздохнул.
— Председатель Инь, не могли бы вы рассказать, при каких обстоятельствах ушёл Сяохуэй?
Председатель Инь опустил голову, уставился на пол и покачал головой:
— Я помню, как в тот день мы с его матерью завели разговор о ранней любви. Когда мы заявили, что запрещаем ему заводить романтические отношения в годы учебы, он вдруг начал с нами спорить. Он бросил, что в университете романы — это уже запоздалая любовь, а потом почему-то сорвался на жалобы. Стал упрекать нас в том, что мы прогнили, застряли в феодализме, привыкли командовать и подавлять, совершенно не считаясь с его чувствами. Ты понимаешь, это был первый раз, когда он сорвался на крик! Рос таким послушным, покладистым, никогда не спорил. Мы с матерью решили, что раз он поступил в университет, то почувствовал себя взрослым, отрастил крылья и теперь презирает родителей. Мы принялись его жестко отчитывать, кляня за то, что он посмел пререкаться со старшими и ведет себя как неблагодарный сын. Из-за его дерзости я понял, что он точно с кем-то встречается, и потребовал во всем признаться: если завёл отношения, немедленно бросай. Не знаю, что на него нашло в тот день, откуда только смелость взялась — никогда раньше я не слышал от него такого тона. Он практически орал на нас: да, я встречаюсь, и да, с парнем, и что вы мне сделаете! Глядя на его вызывающую дерзость, я взбесился пуще прежнего, подскочил и со всего маху влепил ему пощёчину, продолжая орать на ходу: ты извращенец, ты позоришь весь наш род Инь! Понимаешь, я ударил его впервые в жизни — до тех пор я пальцем его не трогал, сколько он рос. Такой послушный мальчик, как он мог так внезапно измениться? Он не давал сдачи, не уворачивался, просто смотрел на меня остекленевшим взглядом, не моргая, будто назло мне. Чем сильнее он так смотрел, тем сильнее я распалялся и бил тяжелее. Потом я потребовал назвать имя того парня, но он не проронил ни слова. Тогда я пригрозил: не скажешь по-хорошему, я сам всё выясню, а уж со своей должностью я сумею раскопать правду и устрою вам обоим сладкую жизнь. Наконец, устав бить и ругать его, я запер дверь его спальни на ключ снаружи и ушел к себе отдыхать. Я и подумать не мог... даже представить не мог... что это была наша последняя встреча с сыном, и что всё закончится именно так! Когда я снова вышел из комнаты и отворил его дверь, в комнате его уже не было. На письменном столе осталась записка всего с одной фразой: «Оставьте его в покое». Я решил, что он сгоряча сбежал из дома, и не придал этому значения. Парень уже взрослый, даже если сбежит — вернется. Но... как же я был туп! Я совершенно забыл, что запер его спальню снаружи и вошёл внутрь только потому, что открыл замок ключом... Когда под окнами нашей квартиры завыли сирены скорой помощи и полиции, я выглянул наружу и увидел, как на носилки грузят тело. И как раз под окнами спальни моего сына... Только тогда до меня дошло, что он... что он вот так выбросился из окна. — Председатель Инь закрыл лицо руками и зарыдал. Успокоившись через пару минут, он вытер слёзы и продолжил говорить Хуан Таню: — Хуан Нань, я виноват перед тобой, я виноват перед сыном, во всём виноват только я.
В голове Хуан Наня проносились картины: его любимый человек, охваченный паникой после выволочки и побоев отца, мещется по комнате, закусив пальцы и хмуря брови. Он наверняка был в ужасе, боясь и того, что предпримет отец, и возможной расправы над его партнёром. Он был уверен, что отец не бросает слов на ветер — будучи руководящим работником госоргана, тот действительно обладал полномочиями провернуть многое. Он испугался, не зная, как поступить...
Хуан Нань слишком хорошо понимал это состояние: когда ты сталкиваешься с проблемой, но бессилен её решить, и можешь лишь наблюдать, как катастрофа неумолимо приближается. Он вспомнил, сколько раз сам оказывался в точно таком же положении: его особое положение, служба в столь строгом и консервативном государственном ведомстве, ежедневное лицедейство и ношение масок. Тяжёлый груз морального и общественного давления порой лишал его возможности дышать, заставляя подумывать о том, чтобы покончить со всем досрочно.
Председатель Инь глубоко вздохнул, посмотрел на Хуан Наня и продолжил:
— В тот день, когда ты попал в беду, руководитель отдела кадров и пропаганды доложил мне о публикации в сети и сказал, что связаться с тобой не могут — телефон молчит. Первой моей мыслью было, что ты повторил путь моего сына. Я так боялся этого! Я уже потерял собственного ребёнка, и если бы ты тоже ушёл из этого мира таким же способом, на мне... на мне висели бы две человеческие жизни. Я велел им связаться с сотрудниками твоего призыва и твоего отдела, чтобы они проверили твое жильё. Когда они нашли тебя лежащим на кровати без движения, с телефоном рядом, а на стук никто не отзывался, я уже готов был отдать приказ выбивать окно. К счастью, вовремя подоспела хозяйка квартиры, мы попросили её отпереть дверь ключом. Ворвавшись внутрь, мы не увидели крови, твои запястья были целы, и только тогда камень с моего сердца упал. Если бы тогда я не трясся так сильно за собственную репутацию, ничего бы этого не произошло. — Председатель Инь больше не смог сдерживаться, слёзы вновь хлынули из глаз.
Хуан Нань не знал, как утешить председателя. Он сам вытащил две салфетки и принялся стирать слёзы с лица пожилого мужчины, но пока он вытирал их, из его собственных глаз снова капали слёзы. Председатель Инь схватил руку Хуан Наня и дрожащим голосом произнёс:
— Хуан Нань, что бы ни случилось в будущем, ради своих родителей — сделай одолжение, умоляю тебя как председатель, никогда не совершай глупостей! Даже если близкие не принимают тебя, бьют и проклинают — выдержи, обязательно живи, настанет день, и они тебя поймут. А если станет невмоготу — обращайся ко мне, я помогу их убедить.
— Председатель Инь, спасибо вам! Большое вам спасибо! — глаза Хуан Наня, полные слёз, смотрели на председателя. — Клянусь, я буду жить!
— Вот и хорошо, хорошо. — Камень наконец свалился с души председателя Иня. Он тяжело вздохнул, взял себя в руки, смахнул остатки слёз с лица и протянул Хуан Наню ещё две салфетки. Тот взял их и вытер лицо.
— Всё уже позади, председатель Инь, — произнёс Хуан Нань. Внезапно вспомнив кое-что, он спросил: — Председатель, у меня есть один вопрос. То, что вы поручали мне вести самые резонансные дела — это как-то связано с тем случаем?
— Связано, но не полностью. Мне хотелось увидеть, что ты за человек на самом деле. На заседаниях судебного комитета я всегда поддерживал твою позицию вовсе не из-за сына. После его смерти я около года находился в глубокой депрессии, непрерывно занимаясь самоанализом: почему? Почему я так панически боялся ударить в грязь лицом, потерять авторитет, и ради этого погубил собственного ребенка? В конечном счёте дело было в моей зашоренности, консерватизме и упрямстве. С теми делами, что привлекли внимание СМИ, опытные сотрудники справились бы без сучка и задоринки. Но они — буквоеды, применяющие закон механически, словно бесчувственные машины. А ведь у закона есть своя жизнь, своя искра. То, что называют богатым опытом, на самом деле порой представляет собой лишь многократно повторённый жизненный опыт одного и того же дня: они просто постарели, а мудрости не прибавилось. Возможно, они учатся принимать новые профессиональные нормы, но их мировоззрение, их жизненные ориентиры навечно застряли на исходной точке. На заседаниях судебного комитета ты меня не разочаровал. Ты сумел не только сохранить точность применения закона, но и вдохнуть в него новую жизнь. Твои заключения всегда балансировали ровно на той грани, где преодолевается консерватизм, но не переступается черта дозволенного. Я поддерживал твои точки зрения исключительно потому, что они были этого достойны, — ответил председатель Инь.
Услышав столь высокую оценку от председателя, Хуан Нань невольно смутился:
— Председатель Инь, вы мне льстите, я просто применял на практике то, чему нас учили.
— А к подаче заявления об увольнении ты пришёл после долгих раздумий? Или опасаешься, как будешь смотреть в глаза коллегам по суду? — прямо спросил председатель Инь.
— Председатель, хотя в официальном циркуляре суда причина не упоминается, коллеги наверняка догадываются обо всём по новостям. К тому же мне скоро тридцать, я не завожу романов, не хожу на свидания вслепую — люди сами сложат два и два. Знай они о моей ориентации с самого начала, я бы еще знал, как себя вести, но сейчас ситуация совсем другая, — ответил Хуан Нань.
— Если ты всё хорошо обдумал — увольняйся. Зарплаты в госаппарате для приезжих вроде тебя действительно слишком мизерные, и если бы не твои жилищные условия, я бы так легко тебя не отпустил. За твое трудоустройство я не переживаю: с твоими данными многие адвокатские конторы и компании с радостью примут тебя. Если при поиске работы возникнут трудности, можешь в любой момент позвонить мне в кабинет, — председатель Инь посмотрел на лицо Хуан Наня и через силу улыбнулся. — Умойся как следует, прежде чем выходить, а то коллеги ещё подумают, будто я тут над тобой расплакаться заставил.
— Слушаюсь, — улыбнулся Хуан Нань, ещё раз проведя салфеткой по лицу, и поблагодарил председателя: — Председатель Инь, огромное вам спасибо!
— Жить долго и счастливо — вот лучшая благодарность. Оформление документов займет какое-то время, пока можешь не выходить на работу, зарплату урезать не будут. Сходи развеешься или поищи новое место. Ну всё, ступай! — председатель Инь встал, подошел к двери и лично открыл её для Хуан Наня.
Хуан Нань поднялся, низко поклонился председателю Иню и вышел.
До сегодняшнего дня он никак не мог предположить, что этот суровый, высокомерный и безжалостный в глазах сотрудников председатель способен быть столь простым и близким, словно отец, проявляя о нём столько заботы и беспокойства. Хотя его собственный отец никогда о нём не заботился, в его мечтах идеальный отец выглядел именно так. Быть может, всё дело было лишь в том, что Хуан Нань до боли напоминал ему погибшего сына и их связывала особая история... но сына больше нет.
Когда Хуан Нань вернулся в кабинет собирать вещи, судья Лю и секретарь Сяо Чжан молча бросились ему помогать. Судья Лю в прошлом был учеником Хуан Наня, а Сяо Чжан всегда работала его личным секретарем. Оба они были младше Хуан Наня на несколько лет и в обычной обстановке звали его братом Нань. После скандала в прессе Хуан Нань появлялся на службе всего дважды: один раз, чтобы сообщить председателю судебной коллегии Яо и курирующему заместителю об уходе и подать заявление в кадровый отдел. Проведя там чуть больше полдня в беседах с руководством, пытавшимся его отговорить, он почти не задерживался в кабинете и сразу уехал. Нынешний визит состоялся по звонку из канцелярии с требованием срочно явиться к председателю, поэтому он ещё даже не успел заглянуть к председателю Яо. Он планировал закончить сборы и зайти к Яо попрощаться. Но не успел он и глазом моргнуть, как в комнату вошел сам председатель Яо. Окинув взглядом коробки с вещами, он произнес:
— Хуан Нань, найди время, посидим всей коллегией в ресторане, проводим тебя по-человечески!
Хуан Нань, судья Лю и Сяо Чжан замерли. Не дожидаясь ответа Хуан Наня, Сяо Чжан тут же подала голос:
— Точно, брат Нань, мы работаем вместе почти шесть лет, как же можно отпустить тебя без прощального ужина!
Судья Лю посмотрел на девушку, перевел взгляд на председателя Яо и промолчал.
— Председатель Яо, все эти годы благодаря вашему наставничеству я колоссально вырос профессионально. Я даже не знаю, как вас благодарить! И Сяо Лю, и Сяо Чжан — работать с вами было огромным удовольствием. Спасибо вам всем! Честно говоря, годы совместной работы в суде я не забуду никогда! — Хуан Нань намеренно обошел стороной вопрос об ужине.
Председатель Яо был человеком проницательным и прекрасно понял вежливый отказ, однако из вежливости всё же добавил:
— Ну не спеши, собирайся спокойно. Хуан Нань, хотя ты и увольняешься, мы всегда будем рады видеть тебя в гостях!
— Спасибо, председатель Яо, у вас наверняка много дел, а я тут почти закончил, — ответил Хуан Нань.
Дождавшись, пока председатель Яо выйдет, Хуан Нань продолжил сборы. И председатель Яо, и судья Лю в душе испытывали отвращение к гомосексуалам. Раньше, когда их коллегии доводилось рассматривать дела с участием представителей ЛГБТ, те в нерабочее время любили пообсуждать это забавы ради, то и дело отпуская едкие шуточки, и Хуан Нань неизменно присутствовал при этом. Наверное, сейчас Яо и Лю наконец осознали всю неуместность своего тогдашнего поведения, и к их внутреннему неприятию добавилось острое чувство неловкости. Пожалуй, лишь секретарь Сяо Чжан проявляла толику терпимости: когда остальные отпускали сальные шутки насчёт геев, она изредка пыталась замолвить за них словечко, за что в итоге сама становилась объектом подколок со стороны судьи Лю и председателя Яо.
Вещей оказалось немного, сборы завершились быстро. Сяо Чжан вызвалась проводить Хуан Наня до парадного выхода и помогла донести небольшую сумку. Когда Хуан Нань уложил чемодан в багажник такси, она окликнула его:
— Брат Нань, можно напоследок обнять тебя?
Хуан Нань чуть заметно улыбнулся, крепко обнял девушку, легко похлопал по спине и тихо произнёс:
— Спасибо.
— Ты настоящий герой, брат Нань. Береги себя, — глаза Сяо Чжан снова намокли.
— И тебе спасибо, Сяо Чжан. Я справлюсь. И ты тоже береги себя... и малыша, что у тебя в животе, — с этими словами Хуан Нань повернулся и сел в машину.
http://bllate.org/book/23486/2531328
Готово:
