Жун Цзинсюань снова вспомнил ту сцену.
Он помнил, что в тот день у них тоже была свадьба. Он молча приехал в семью Се, вежливо принял поклоны от канцлера Се и его супруги, а затем с холодным лицом велел выйти ожидавшему в главной комнате Се Минцзэ.
Всю дорогу они не произнесли ни слова.
Когда церемония возведения в ранг императора завершилась, Се Минцзэ впервые заговорил с ним.
Он сказал, что не хочет идти на дворцовый пир. По правде говоря, будь Жун Цзинсюань на его месте, он тоже не захотел бы туда идти.
Обычно в день свадьбы императрица должна была присутствовать на пиру и подносить гостям вино в знак благодарности сановникам за их верную службу династии.
Жун Цзинсюань не стал его мучить и сразу отправил во Дворец Чумин, а сам отправился пить на пир.
Настроение было скверным, и он позволил себе лишнего. Наследник маркиза Аньго Юй Сюдэ, сидевший рядом, несколько раз пытался его остановить, но так и не осмелился выхватить кубок из его рук.
Вспомнив об этом, Жун Цзинсюань почувствовал к себе еще большую ненависть.
Если бы тогда он не напился, то не оказался бы так слаб и беспомощен, позволив Се Минцзэ заслонить его собой от верной смерти.
Когда страна пала и семья была уничтожена, он должен был сгинуть вместе с Великой Чу, а не спасаться бегством из Дворца Чансинь.
В этот момент Жун Цзинсюань почувствовал, что на языке вертится множество слов, но в итоге он произнес лишь одно:
— Пойдем, Минцзэ, мы должны пожениться.
Да, он сказал: мы должны пожениться.
По сей день им оставалось только это. Но Жун Цзинсюань уже давно принял решение: как бы Се Минцзэ ни поступил в будущем, он не станет чинить ему препятствий и уважит его выбор.
Прожив жизнь заново, Жун Цзинсюань многое понял. Скрывать свои мысли и заставлять других гадать о них — поистине бессмысленное занятие. Куда лучше открыто высказать всё в лицо, глядишь — и все останутся довольны.
Жун Цзинсюань на мгновение замолчал и, пока Се Минцзэ открывал дверь, добавил:
— Минцзэ, я знаю, что этот брак — тяжелое испытание для тебя. Цзинсюань клянется тебе: за все жертвы, что ты принесешь сегодня ради Великой Чу и ради меня, я непременно отплачу тебе сторицей.
Его слова только затихли, как тонкая створка двери с тихим скрипом отворилась.
Се Минцзэ стоял на пороге с бесстрастным лицом. Ростом он лишь на полдюйма уступал Жун Цзинсюань, фигура его была необычайно стройной и прямой. Алые свадебные одежды лишь подчеркивали его благородную красоту и изящество — от него невозможно было отвести глаз.
Жун Цзинсюань никак не ожидал, что дверь откроется так быстро. Ошеломленно замерши на мгновение, он тут же произнес:
— Слова клятвы, что я произнес сегодня, идут из глубины моего сердца. Раз уж императорское слово дано, я не забуду его до конца своих дней.
Говоря это, он пристально и серьезно смотрел на Се Минцзэ.
Спустя сотни дней и ночей, пережив разлуку перед лицом смерти и вновь встретив Се Минцзэ, он по-прежнему находил его родным.
Они были знакомы с юных лет, вместе грызли гранит науки, и почти половина их жизни прошла бок о бок. За те три с лишним сотни дней разлуки образ Се Минцзэ нисколько не потускнел в его памяти.
В те годы восстановления страны, когда приходилось лизать кровь с лезвий мечей, Жун Цзинсюань, оставаясь в одиночестве, неизменно вспоминал ту залитую ярко-алой кровью фигуру, закрывшую его собой, и то иссеченное ранами бездыханное тело. Он сам не замечая того, воскрешал в памяти облик Се Минцзэ: его глубокие каре-бурые глаза, чувственные, полные губы. Он помнил, что тот был самым прославленным и изящным молодым господином в Городе Юнъань — каждое его движение было проникнуто истинным благородством.
Ему всегда хотелось узнать, как именно погиб Се Минцзэ.
Человек, осмелившийся пожертвовать ради него жизнью, уж точно не предал бы Великую Чу.
Можно только представить, через какие испытания тому пришлось пройти.
Если бы представился шанс, Жун Цзинсюань искренне пожелал бы вернуть прежнего Се Минцзэ, но у жизни нет сослагательного наклонения.
Се Минцзэ молча смотрел на Жун Цзинсюаня, а тот, самый могущественный правитель Великой Чу, в тишине смотрел на него в ответ.
Они так и стояли, глядя друг на друга безмолвно, пока сорочка на дереве не прокричала трижды, вернув обоих из глубин задумчивости.
Заметив, что Се Минцзэ по-прежнему молчит, Жун Цзинсюань решил, что тому не по себе, и с вздохом произнес:
— Пойдем, час настал.
— Мм, — тихо отозвался Се Минцзэ.
Непонятно почему, но Жун Цзинсюань почувствовал облегчение. Он сделал два шага навстречу Се Минцзэ, но тут же испуганно замер, словно боясь потревожить его. Он слегка протянул вперед зажатый в руке сандаловый складной веер и робко попытался улыбнуться.
В тот же миг он отчетливо уловил, как сбилось дыхание Се Минцзэ.
Протянутая рука Жун Цзинсюаня слегка занемела, но он удерживал на лице улыбку, терпеливо ожидая ответа.
Се Минцзэ опустил взгляд на веер, затем поднял его на улыбающееся лицо Жун Цзинсюаня и наконец спросил:
— Ваше Величество, это... к чему?
— Эм... — увидев недоуменный взгляд Се Минцзэ, Жун Цзинсюань вдруг понял, как глупо он выглядит, и торопливо пояснил: — Мы оба м... мужчины, использовать традиционную парную ленту не совсем уместно, поэтому я отыскал этот складной веер. Пусть он заменит ее.
Закончив говорить, он словно в поисках одобрения добавил:
— Как тебе?
Увидев, как лицо Се Минцзэ отражает сложную гамму чувств, тот вдруг улыбнулся.
Жун Цзинсюань ошеломленно смотрел на него. Заметив, что от улыбки у того даже покраснели глаза, а на щеках проступил легкий румянец, он наконец успокоился.
С самого детства они ладили легко и непринужденно: Се Минцзэ никогда не выказывал чрезмерного почтения из-за его статуса, а сам он не кичился происхождением внука Сына Неба. Они часто подтрунивали друг над другом и шутили, и как раз то безмолвное, тяжелое бракосочетание из его воспоминаний выглядело самым противоестественным.
Все должно было быть именно так, как сейчас — пусть свадьба выдалась необычной и неловкой, но зато прошла легко и радостно.
Между ними стоило лишь одному улыбнуться, как любые преграды исчезали сами собой.
Се Минцзэ смеялся довольно долго, пока доносившиеся из двора слова Чжун Ци с мольбой о прощении не заставили его умолкнуть.
Он снова опустил взгляд на длинный складной веер и наконец протянул руку, легко сжав его.
Тяжесть на другом конце веера словно бы теплом отозвалась в самом сердце. Жун Цзинсюань слегка качнул рукой, и длинные рукава одежды Се Минцзэ качнулись следом.
Вышитые золотыми нитями драконы и фениксы на манжетах ослепительно сияли в лучах солнца, выглядя поистине великолепно.
Поскольку Се Минцзэ стал первой в истории Великой Чу императрицей-мужчиной, в Императорском ведомстве одежды не смогли подобрать подходящих регламентов для свадебного платья, а времени катастрофически не хватало, так что чиновникам пришлось с замиранием сердца обратиться за указаниями к императору.
К вопросу о парадном облачении Се Минцзэ Жун Цзинсюань отнесся на редкость серьезно. Как ни странно, будучи смертельно против этого брака, он тем не менее самозабвенно ночи напролет просиживал за изучением разделов о ванах в Генеалогическом древе рода Жун.
В конце концов Жун Цзинсюань выяснил, что хотя в прошлых династиях императоры не брали в жены мужчин, один из удельных князей всё же возвысил мужчину до статуса законного супруга-вана.
Генеалогическое древо рода Жун составлялось не придворными летописцами, а велось в Императорском клановом суде самой императорской семьи. Там фиксировалось всё — от низложения и назначения наследников престола до рождения детей у ванов, любые мельчайшие события императорского двора заносились на страницы летописи.
Обычно этот фолиант изучал лишь Глава кланового суда, чтобы в нужный момент руководствоваться старыми порядками.
Прежде Жун Цзинсюань никогда не заглядывал в те сотни свитков Генеалогического древа рода Жун, но на сей раз выхода не было — расспросив чиновников кланового суда, он отобрал несколько книг для чтения.
Как следовало из Генеалогического древа рода Жун, когда тот ван заключал брак со своим супругом, свадебные одежды супруга копировали наряд самого вана, с тем лишь изменением в узорах: вместо сотни птиц вышивали змей-питонов, переплетенных со ста птицами, рисунок со ста сыновьями на церемониальной пелерине заменяли на узле благополучных предзнаменований на поясе, а вместо короны с пятью фениксами полагалась белофритовая корона. Остальные детали оставались неизменными.
Это решение оказалось весьма удачным: оно одновременно подтверждало высокий статус супруга и выказывало ему должное уважение.
Жун Цзинсюань незамедлительно распорядился следовать этому древнему прецеденту. Однако императорское облачение с драконами не дозволялось носить никому другому, так что ему пришлось пойти на компромисс: он приказал вышивальщицам Императорского ведомства одежды взять за основу одеяние наследника с пятипалыми драконами, заменив узор на драконов и фениксов, а в качестве головного убора для Се Минцзэ утвердить самую скромную из императорских пурпурно-фритовых корон. Только тогда он успокоился.
Теперь, с таким трепетом глядя на Се Минцзэ, он наконец понял, почему тогда проявил столько усердия.
Потому что они, облаченные в такие парные свадебные одежды, казались идеальной парой — более гармоничного союза и представить было нельзя.
Жун Цзинсюань молча подавил странное волнение в груди и уверенно повел Се Минцзэ из главной комнаты.
Снаружи фигуры Чжун Ци уже не было видно.
Дорога выдалась короткой, но в то же время бесконечно длинной. Через холодный бумажный веер их длинные рукава соприкасались, создавая иллюзию соединенных пальцев.
Вскоре оба вышли к воротам внутреннего двора. Жун Цзинсюань уже собирался выводить Се Минцзэ за порог, как вдруг услышал за спиной глуховатый голос.
Этот мужчина, который всегда улыбаясь называл его Цзинсюань или Ваше Высочество, говорил с ним сейчас с необычайной, непоколебимой твердостью:
— Ваше Величество, Минцзэ родился в знатной семье Великой Чу и с малых лет имел честь служить Вашему Величеству. Не говоря уже о том, что Минцзэ и так подданный Великой Чу, если же вспомнить о годах нашей связи с Вашим Величеством, я с радостью готов пройти сквозь огонь и воду ради Вас. Ваше Величество, сегодняшний день Минцзэ не считает для себя унижением; делить с Вами заботы — мой прямой долг, и Минцзэ делает это по собственной воле.
По собственной воле.
Вспоминая тот решительный ярко-алый силуэт из своих видений и последние слова, оставленные ему тогда, Жун Цзинсюань в полной мере прочувствовал истинный смысл этих четырех слов.
Даже когда грянула беда и он пожертвовал собой ради спасения императора, его единственным заветным желанием оставалось лишь одно — чтобы он, Жун Цзинсюань, продолжал жить.
С самого момента перешагивания порога дома семьи Се сдерживаемые до сих пор слезы наконец прорвались из глаз.
Он стоял к Се Минцзэ спиной, не желая показывать свою слабость.
В те долгие годы он уже давно дал себе зарок: как последний представитель императорского рода Великой Чу, он не имеет права проявлять слабость. Стоит ему рухнуть — и преданные соратники, что шли за ним сквозь смерть и ужас, утратят последнюю веру и надежду.
Великой Чу больше нет, но он не хотел, чтобы они лишились веры и погибли страшной смертью.
Жун Цзинсюань глубоко вдохнул, украдкой смахнув слезинку с уголков глаз, после чего медленно обернулся и пристально посмотрел на Се Минцзэ.
Старший законный сын герцога Чжунцзина из Великой Чу, Се Минцзэ в пять лет уже писал сочинения, а в семь слагал стихи. Он не только обладал выдающимся литературным талантом, но и отлично владел боевыми искусствами, слывя самым блистательным представителем знати в Городе Юнъань.
Стройный, благородный и красивый, с глубокими каре-бурыми глазами и чувственными губами, он был идеальным избранником для любой незамужней девицы Юнъаня.
И этот человек стал его императрицей.
Чем заслужил Жун Цзинсюань такую милость? Как мог он сомневаться в искренности его слов?
Жун Цзинсюань шевельнул пересохшими губами и наконец тихо произнес:
— А-Цзэ, спасибо тебе.
Изначально он не собирался произносить слова благодарности, но, глядя на твердость в глазах Се Минцзэ, все же выронил их.
Пусть эти два слова звучали просто, в них заключались все его мысли и упования, что жили в его сердце день и ночь.
Закончив говорить, он взял Се Минцзэ за руку и вывел из внутренних покоев.
Оказавшись снаружи, Жун Цзинсюань сам разжал пальцы, державшіе веер, и знаком велел Се Минцзэ попрощаться с родителями.
Хотя все трое присутствующих еще не знали о грядущем, Жун Цзинсюань-то понимал: после этого расставания неизвестно, когда им доведется увидеться вновь.
Он не стал мешать семье Се прощаться, а сразу направился к парадным воротам, позвал ожидавшего там Чжун Ци и отдал ему несколько приказаний вполголоса.
Когда Се Минцзэ вышел вместе с родителями, они увидели у ворот лишь двух пегих коней с белой гривой, в то время как полагавшийся для императрицы пышный свадебный кортеж отсутствовал.
Се Минцзэ с удивлением взглянул на Жун Цзинсюаня и нерешительно произнес:
— Ваше Величество... это ведь... против правил.
Жун Цзинсюань лишь улыбнулся троице, подошел и лично отвесил поклон канцлеру Се и его супруге, после чего вновь взял в руки складной веер и обратился к старикам:
— Уважаемый канцлер, госпожа, мы с Минцзэ прощаемся с вами здесь, а вечером на пиру мы снова поднесем вам вина.
Будучи родителями императрицы, они были обязаны присутствовать на вечернем пиру — отказ от визита неминуемо породил бы новые слухи.
Жун Цзинсюань всё давно рассчитал. Он шагнул вперед, увлекая за собой Се Минцзэ, помог ему взобраться на коня, а затем повернулся к канцлеру Се:
— Господин канцлер, я помню, как в день зимнего солнцестояния на двадцать седьмом году правления Юнъянь вы обучали меня государственным трактатам. Я по сей день считаю, что данный тогда мной ответ был наилучшим. Надеюсь, вы обдумаете это хорошенько.
Оставив столь загадочные слова, Жун Цзинсюань кивнул госпоже Се и вскочил в седло.
Министр ритуалов Хань Бинь громко провозгласил впереди:
— Император и императрица сочетались браком, возвращаемся во дворец!
Под звуки его голоса длинная процессия медленно тронулась с места.
Се Минцзэ неотступно следовал по правую руку позади Жун Цзинсюаня, потупив взор и храня молчание.
День зимнего солнцестояния на двадцать седьмом году правления Юнъянь, кабинет государя. Тогда там присутствовали лишь его отец, учитель и он сам. Отец спросил тогда, что сделает Его Величество, если верный подданный попадет в руки врага.
Се Минцзэ до сих пор помнил ответ десятилетнего Жун Цзинсюаня:
— Учитель, древние говорили: пока целы зеленые холмы, дров для топки не убудет. Все сановники нашей Великой Чу — верные слуги родины и народа. Я хочу, чтобы при любых обстоятельствах они сберегли свои жизни. Пусть принципы важны, но человеческая жизнь всего одна. Если они вернутся живыми, разве это не благословение для простого народа Великой Чу?
Се Минцзэ опустил взгляд, но мгновение спустя лицо его вновь обрело привычное выражение.
http://bllate.org/book/23114/2473809
Готово:
