Маленькая иволга случайно выпорхнула из золотой клетки, одним взмахом крыла опрокинув императорскую шахматную доску.
Кто посмел отобрать у меня мелодию?
Опустив крылья, притихла, склонившись перед Отцом-императором.
В Саду Грушевого Аромата в самом разгаре играли музыканты.
В одной из уединенных комнат Цяо Цинъянь от скуки перебирала пальцами цукаты в тарелке, растирая сахарную пудру в тонкую, как снег, пыль.
Она ждала Цзинхуна — главного артиста этого места. Ради его обещания, данного полмесяца назад: «Буду петь только для Вашего Высочества», — она сегодня даже выбрала самую роскошную заколку в виде летящего феникса с жемчужиной. Украшение переливалось всеми цветами радуги и звенело при каждом движении, словно она боялась, что шум этого дома окажется недостаточно торжественным для её прихода.
Но она ждала и ждала, а он всё не появлялся. Зато из соседней комнаты донеслись звуки барабанов и пение — те самые, что она так жаждала услышать.
— Бум! — раздался оглушительный удар, словно порвалась плотная ткань, а следом взмыли ввысь пронзительные слова песни.
— Ах так! Неплохо выбрал время для игры! Увести моего человека, петь мою песню… Посмотрим, что это за небожитель решил перейти дорогу моей особе!
Её щеки надулись от возмущения, а личико, подобное нежному бутону с гор Островов Бессмертных, казалось, вот-вот распустится от нахлынувшего гнева.
Ритм барабанов отдавался прямо в сердце, дразня и маня. Ей было одновременно стыдно и обидно: ведь он же обещал!
Стоявшая рядом служанка Чуньлин поспешно подала знак. Услуживающий артист всё понял и тихо удалился.
Вскоре хозяйка Сада Грушевого Аромата, дрожа от страха, вошла с подносом:
— Ваше Высочество, в соседней комнате… право, это неудобно…
— Неудобно? — Цяо Цинъянь вскочила с места, и подол её абрикосового платья взметнулся, словно распускающийся цветок магнолии. — В этом городе Чанъань есть ли хоть одно место, куда я, принцесса, не могу войти?
Какая дерзость!
Она — достопочтенная принцесса Нинъань, родная дочь, чьим статусом гордится государь, та, что вольна ходить где угодно во Восточном дворце и во Дворце Минъюэ! И вдруг в заведении, которое находится под её покровительством, у неё перехватили артиста и украли песню?
К тому же, это она была здесь первой!
— Безобразие! — она тут же, окруженная свитой, стремительно направилась в соседнюю комнату. — Сейчас я посмотрю, кто это такой ослепший!
У резных дверей она заметила знакомые фигуры слуг, и в душе на мгновение шевельнулось сомнение. Но тут же одернула себя: в этих землях разве может кто-то быть выше Отца-императора и брата-наследника?
Ритм Трех мелодий Юйяна гремел, словно призывая души, и, судя по всему, песня подходила к кульминации, окончательно выжигая остатки её рассудка.
Не обращая внимания на хозяйку заведения и стражу у входа, она с грохотом распахнула резную деревянную дверь и, не глядя внутрь, властно воскликнула:
— Слушайте сюда, те, кто внутри! Цзинхун — мой человек! Какой слепец посмел заказать ему песню…
— Если дорожите жизнью…
Слова застряли в горле.
Песня была в самом разгаре: Моя брань — как летящие мечи и копья. Мой барабан — как раскаты грома, поднимающие вихрь песка! Цао Цао, ну и вор же ты!
То самое «Ваше Высочество», произнесенное слугой у входа и потонувшее в грохоте барабанов, теперь отозвалось в её ушах раскатом грома.
Точно.
А… как слуги из чужого дома узнали, что она принцесса?
У окна в одиночестве сидел человек. Его темная повседневная одежда сливалась с сумерками, а Цзинхун не смел прекратить игру.
Колени Цяо Цинъянь подкосились, и она плюхнулась на пол:
— Отец… Отец-император… Дочь не знала, что это вы…
Только что воинственная маленькая феникс в одно мгновение превратилась в промокшего, поникшего перепела.
Император, держа в руках чашку с чаем, медленно перевел взгляд с уличных экипажей на неё — на слишком яркую заколку в волосах и покрасневшие щеки. Он усмехнулся:
— Моя маленькая Нинъань, ты преуспела.
Пение оборвалось. Барабанные палочки выпали из рук Цзинхуна, и он, распростершись на полу, задрожал всем телом. Лишь сквозь зубы доносился его плачущий шепот:
— Государь… Ваше Высочество…
Император медленно поднял руку, делая артисту жест: «Вставай и продолжай». Затем повернулся к коленопреклоненной дочери, произнеся ровным тоном:
— Это я заказал.
Что же делать? Она испугалась еще сильнее. Брат-наследник, спаси её!
— Заходи и закрой дверь.
Когда Цяо Цинъянь, дрожа, выполнила приказ, он поднял чашку, слегка подул на чай и заговорил так, словно они просто беседовали:
— Брань в адрес Цао… Хорошая пьеса. Только шумновата. Как считаешь?
Барабаны били, словно вгрызаясь в уши злодеев; кости звенели, готовые сокрушить темные суды.
Слова песни вливались в уши. Ритм отдавался в сердце, как тяжелый молот.
Она опустила голову, глядя на алую ленту для волос, которую только что уронил Цзинхун, и ей казалось, что сегодня этот грохот разобьет вдребезги всю её гордость.
…
Я лишь хотел быть верным сыном Хань, но зря вернулся в лес с подрезанными крыльями.
Со слезами на глазах покидая Сад Грушевого Аромата, Цяо Цинъянь едва не плыла по воздуху. Оглянувшись на залитый красными шелками дом, она ощутила странную печаль, будто прощалась навсегда.
В карете по пути во дворец Цяо Цинъянь ломала голову, как вымолить прощение.
К её удивлению, император не стал строго наказывать, лишь заметил:
— Пожила немного вне дворца и совсем одичала. Вернешься, посидишь во дворце, пусть Отец-императрица тебя как следует поучит.
Цяо Цинъянь осмелела и, ухватившись за рукав отца, начала канючить, придав голосу елейную мягкость:
— Отец, ну как же хорошо за пределами дворца! На улицах так оживленно, в лавках полно диковинных вещей! А во дворце так скучно — только цветы да пиры, даже в кэцзюй поиграть не с кем, тоска смертная!
Император позволил ей капризничать, лишь постукивая пальцами по колену:
— Об этом не может быть и речи.
Лицо принцессы тут же вытянулось, словно у побитого морозом баклажана.
Но император не спеша добавил, и в его голосе невозможно было уловить гнев или милость:
— У твоего Отца-императрицы сейчас как раз много свободного времени, он как раз искал повод размяться. Например, расспросить тебя о тонкостях театральных пьес или о том… насколько вежливо ты вела себя в Саду Грушевого Аромата.
Цяо Цинъянь мгновенно замолчала, вытаращив глаза — спорить она больше не смела.
Отец-император решил исподтишка донести всё Отцу-императрице! Она уже представила его холодный взгляд и бесконечное переписывание Канона ритуалов.
Она понуро признала поражение и пробормотала:
— Тогда… где же мне жить? Во Дворце Чунхуа одни малыши, что я там буду делать? Может, во Дворце Минъюэ? Но тогда Отец-императрица точно заставит меня целыми днями читать книги…
Маленькая иволга опустила голову, обиженно поправляя перышки:
— Даже жить негде в интересном месте…
Вдруг её осенило, и она, ухватившись за спасительную мысль, с блестящими глазами посмотрела на императора:
— Отец! А как же Дворец Аньлэ, который вы обещали достроить в прошлом году? Сказали, что это подарок к моему совершеннолетию, сколько времени прошло! Даже если бы чиновники из Ведомства работ клеили стены рисовым клейстером, и то бы закончили!
В карете на мгновение воцарилась тишина.
Император поднес чашку к губам, сделал глоток и бросил взгляд в окно на летящие карнизы крыш. Птица выпорхнула из гнезда — как раз в сторону Дворца Аньлэ. Он не моргнув глазом сменил тему, заговорив так естественно, будто обсуждал погоду:
— Твой старший брат на днях говорил, что скучает по тебе. Раз уж ты не любишь ограничений, переезжай в Кабинет Шуюй рядом с Восточным дворцом. Там тихо и просторно.
Услышав, что сможет быть ближе к брату-наследнику, Цяо Цинъянь тут же выбросила Дворец Аньлэ из головы. Её глаза изогнулись полумесяцами, а вся обида исчезла без следа:
— Благодарю, Отец!
Она искренне любила брата.
Эта привязанность началась десять лет назад на одном из дворцовых пиров. Тогда Цяо Мубе еще не был записан на имя Отца-императрицы и сидел в одиночестве в стороне.
Маленькая Цинъянь взглянула на него и подумала, что этот брат невероятно хорош собой: черты лица, словно на картине, утонченная натура — он казался красивее любого небожителя. В сердце что-то дрогнуло, и она сама подошла к нему.
Боже мой!
С первого взгляда она поняла: такой прекрасный брат непременно должен быть её родным братом!
С тех пор она стала его «хвостиком».
И наследный принц относился к ней совсем не так, как к остальным.
В её глазах Цяо Мубе был единственным человеком в этом глубоком дворце, кто понимал и защищал её.
Она не любила изучать Наставления для женщин, вышивку или классические трактаты — читала лишь половину. Куда больше поэзии она ценила верховую езду, метание стрел и кэцзюй.
Он никогда не считал это неправильным. Напротив, перед Отцом-императором он говорил: «Цинъянь умна, её кругозор и характер не зависят от пола».
Эти слова попали прямо в её сердце!
Она навсегда запомнила весеннюю охоту, когда ей было двенадцать. Она упрямо решила укротить дикого коня. Все отговаривали её, и только он, встретившись с ней взглядом, лишь слегка кивнул. Только он был её единомышленником!
Конь взвился на дыбы с пронзительным ржанием — звук был неестественно резким, — она потеряла равновесие. В панике она ждала удара о землю, но вместо боли почувствовала, как сильные руки подхватили её, прижимая к груди, пахнущей сандалом.
Она приоткрыла глаза и увидела бледное лицо наследного принца — он подставил свое тело под её падение. Раздался глухой стон, когда он ударился о камни, на лбу выступили капли пота. Под порванным рукавом его предплечье было разодрано, и яркая кровь окрасила её абрикосовое платье.
Но в его глазах читалась лишь забота:
— Ты не поранилась? — он даже не взглянул на свою кровоточащую руку.
В тот момент, помимо благодарности, в её душе что-то взорвалось.
Позже он лично сделал так, чтобы все следы испуганной лошади и крови исчезли, не дав Отцу-императору и Отцу-императрице заподозрить хоть что-то.
Та прежняя близость, рожденная тем, что он её понимал, превратилась в глубокую зависимость и доверие.
Иногда она видела, как чиновники дрожали перед наследным принцем, и это казалось ей странным и смешным — ведь брат-наследник был самым мягким и рассудительным человеком на свете.
Когда её ругали за то, что она осмелилась возразить наставнику, твердившему, что «женская добродетель — в отсутствии талантов», именно наследный принц легко и просто сказал: «Наставник, в обучении нужно быть открытым ко всему. Цинъянь способна мыслить самостоятельно, её стремление похвально», — тем самым избавив её от наказания.
Именно поэтому она часто твердила Отцу-императрице: «Как же хорош брат-наследник», «Брат-наследник говорит самые мудрые вещи». Возможно… именно эти ежедневные нашептывания заставили Отца-императрицу обратить на него еще больше внимания.
Наконец, в день, когда она получила свой дворец, Отец-императрица предложил усыновить принца — официально якобы из заботы о её будущем, но на самом деле…
Это зерно, вероятно, уже давно проросло благодаря её стараниям.
Конечно, об этом её брат-наследник до сих пор не догадывался.
Хе-хе.
При этой мысли она невольно улыбнулась, гордясь собой.
С тех пор как наследный принц стал её братом, во Дворце Минъюэ она стала вести себя еще более вольно.
Каждый раз, когда она возвращалась во дворец, и её отчитывали за «неподобающее» поведение, брат всегда вовремя переводил тему или заступался за неё.
Даже когда её впервые обвинили в «недостойном поведении», среди всех придворных только брат решился заступиться: «В летописях династии сказано, что принцесса Пинъян создала женское войско и помогла укрепить страну. У нашей принцессы дух воина, она чтит славу предков, в чем же её ошибка?»
Со временем, когда она попадала в беду, она инстинктивно бежала в Восточный дворец. Казалось, стоило ей спрятаться за спину брата, как любая проблема решалась сама собой.
На её день рождения он подарил ей западную саблю с разноцветными камнями, потому что однажды она мельком упомянула, что ей любопытно увидеть вещь из списка подношений.
Разве мог такой брат, готовый защищать её и понимающий каждое её слово, быть тем грозным наследником, о котором судачили другие?
Возможность жить рядом с братом, постоянно навещать его, расспрашивать о новостях при дворе, обсуждать дела послов или показывать ему свои новые сокровища — это было просто замечательно!
Карета катилась по мощеной дороге, Цяо Цинъянь прислонилась к стенке, и её лицо светилось от предвкушения ежедневных встреч с братом.
Неприятности в Саду Грушевого Аромата и досада от возвращения во дворец растворились в вечерних сумерках.
Она лишь не заметила, что, когда карета повернула к Восточному дворцу, она всё дальше удалялась от роскошного Дворца Аньлэ.
Вечерний ветер принес последний аромат грушевых цветов, и в нем не было ни капли того серного запаха, который исходит от горячих источников — запаха, пропитанного императорской милостью и бесконечной опасностью.
Она радовалась лишь тому, что будет ближе к брату, совершенно не подозревая, что уплывает прочь от безмолвного водоворота.
http://bllate.org/book/23080/2468298
Готово:
