Лу Цзунъюй не знал, то ли он слишком глубоко погрузился в сон, то ли была иная причина, но во сне он издал столь пронзительный звук — то ли крик, то ли мучительный стон, — что разбудил сослуживцев по казарме. Кто-то подошел, потряс его за плечо, и Лу Цзунъюй вернулся в реальность.
Был выходной, и то ли сон так повлиял на настроение, то ли просто не хотелось вставать, но Лу Цзунъюй, вопреки обыкновению, свернулся калачиком в постели. Раз не хочется — значит, не надо. Он поплотнее укутался в одеяло, лег на живот и взял телефон. Открыв чат с «Зеленым цветком в армии», он с радостным волнением напечатал:
— Эй, демоница, чем занимаешься? Просыпайся, поболтай с муженьком.
— Маду Мэнмэн, уже встала, — отозвалась та.
— А я еще нет. Только глаза открыл, а в мыслях уже ты, вот и лежу под одеялом, хочу поболтать.
— Это правда Маду Мэнмэн? Мой муж?
— Впредь не называй меня мужем, это не самое лучшее слово. Лучше зови меня муженьком, договорились, демоница?
— Маду Мэнмэн, ты отстал от жизни! Сейчас так модно. Ты мой муж, так я тебя и буду звать.
— Демоница, это значит, ты не знаешь происхождения этого слова. Говорят, оно пошло от императрицы У Цзэтянь. В династию Тан евнухов называли лаогон — мужьями. У императрицы был фаворит, который одновременно крутил шашни с принцессой Тайпин. Узнав об этом, У Цзэтянь пришла в ярость и велела оскопить любовника, превратив его в евнуха. В гневе она бросила: если кто еще посмеет предать меня, закончит так же — все станут моими мужьями. Поскольку она была императрицей, слово ушло в народ. Женщины стали называть так своих мужчин, подразумевая: будь верен мне, а если предашь — станешь евнухом, лишишься мужского достоинства. Считаешь, это слово приносит удачу? Нет. В Китае есть более красивое обращение — сянгун. Это значит господин, избранный муж. Так что сянгун звучит куда лучше.
— Маду Мэнмэн, ты правду говоришь? Звучит весьма убедительно и логично.
— Ну, может, и правду. А может, и нет. Честно говоря, я это только что придумал.
— Ах ты, паршивец Маду Мэнмэн! Опять меня дуришь? Совсем страх потерял? Если бы слово муж действительно имело такую историю, я бы только чаще так тебя называла, чтобы ты не вздумал гулять на стороне. Захотел бы сходить налево — сразу превратился бы в евнуха.
— Ну ты и жестокая, демоница! Значит, кто предал — тот сразу под нож?
— Именно так.
— И сколько же у тебя тогда мужчин, если ты так рассуждаешь?
— Маду Мэнмэн, опять нарываешься? Пытаешься запутать меня и радуешься, что удалось?
— Немного есть. В любом случае, мне сейчас очень хорошо. Хорошо оттого, что китайские мужчины всегда были выше женщин. Смотри, как мы называем жен: тайтай — значит, я всегда хоть на чуть-чуть, но выше. Цицзы — значит, должна рожать мне детей. Лаопо — значит, придется слушать твое ворчание. Раньше было лучше, вспомни пьесы: нянцзы. Нет сыновей — нет и нян. Или вот синьнянцзы — невеста, значит, сразу после свадьбы должна рожать. Верно, нянцзы-демоница?
— Гнев! — прилетел смайлик. — Паршивец Маду Мэнмэн, катись отсюда подальше! И как только в моем сердце поместилось такое ничтожество? В моем сердце достаточно места для тебя, а значит — и для всего мира. А ты? Пытаешься меня в ловушку заманить. Иди сюда, я тебе рот своим грязным носком заткну! — и следом пришло фото женского носка.
— Я бы и рад укатиться, да кто же захочет терпеть твои выходки? Но у меня нет выбора. Только открою глаза — вижу тебя. Закрою — мир исчезает, а твой образ прыгает перед глазами. Стоит проснуться, как ты бесстыдно врываешься в мой взор, а потом со всей силы проталкиваешься в мое сердце. Когда я иду умываться, то стараюсь почистить зубы и лицо как можно тщательнее, мечтая, чтобы, когда ты будешь меня целовать, мой рот и щеки были чистыми. Потому что ты деспотична: всегда целуешь насильно, не спрашивая согласия. Ладно, придется терпеть это унижение, я же мужчина! Короче говоря, из-за твоей напористости и деспотичности ты повсюду в моем мире. Даже если захочу — не смогу забыть. До чего же ты меня довела!
— Смех! — прислала она. — Маду Мэнмэн, пришли видео, хочу на тебя посмотреть.
— Обязательно? У меня опять чувство, будто меня принуждают к чему-то.
— Еще раз съязвишь — получишь второй носок.
— Больше не буду, надо поработать. Рад, что поднял тебе настроение с утра.
— Хорошо, иди работай.
— И это всё? Не хочешь еще раз проявить свою деспотичность и напористость?
— Нет. Приходи позже — я лично, вживую, проявлю всё, что ты просил.
— Ты шутишь? Мы же так далеко друг от друга!
— Я у тебя за стенкой. Меня перевели в роту связи вашего полка.
— Почему ты раньше не сказала?
— Я приехала только позавчера. Во-первых, хотела сделать сюрприз, а во-вторых — тайком проверить, не играешь ли ты в сянгуна с какой-нибудь другой нянцзы.
— Хорошо, я сейчас кое-что допишу и пришлю тебе. А потом сразу прибегу. Только чур обнимать аккуратно, а то я такой сильный, что ты не выдержишь.
— Хватит болтать, Маду Мэнмэн. Просто приноси свои грязные вещи.
Лу Цзунъюй с волнением набросал два стихотворения.
Одинокая лодка вдаль плывет,
Гость в ней печален, быстр течения бег.
Гуси тревожат дым рыбацких деревень,
Небо давит облаками низко.
Ветер гонит волны,
Дождь в ярости поет небесную волю.
Гром сопровождает мою рыбалку,
Лишь пугая рыбу в глубине озера.
Кто после вина рассуждает о цветах и луне?
Я хочу, влекомый ветром, стать бессмертным.
Согласен танцевать с пчелами и бабочками,
Но не стану поддакивать глупым речам.
Ищу радость, не боясь насмешек ветра и луны,
К чему стараться угодить прекрасной деве?
Листья лотоса, как хижина, скрывают синь вод,
Цветы лотоса, как кисть, рисуют небосвод.
Закончив стихи, он почувствовал, что сердце никак не может успокоиться — то ли от предстоящей встречи, то ли по иной причине, — и написал еще одну заметку:
По просьбе дорогого друга я написал эти строки — уже в третий раз мне доверяют подобное. Я сказал, что такие вещи нельзя делать впопыхах, нужна подходящая атмосфера. Приходит вдохновение — рождаются хорошие строки. Вчера оно посетило меня, и сегодня я оформил мысли в текст. Как говорится, стихи выражают волю, а оды — чувства. Поскольку это посвящается возлюбленной, живущей далеко, я выбрал форму оды, назвав ее Песнь чистого ветра.
Смотрю на падающую звезду, слагаю песнь разлуки, рассказываю о тоске. В лунную ночь смотрю, как дымка окутывает весеннюю воду, ночь укрывает всё легкой вуалью, а луна, качаясь в чистом ветре, пьянит небеса. Задернуты шторы, я вглядываюсь вдаль, туда, где склонились брови весенних гор. Перебираю струны, звуки сливаются с мелодией, призывая сердце любимого прийти по лунной дорожке и войти со мной в сон. Задуваю лампу, ложусь на кровать, но холод пустой постели рядом... Не в силах вымолвить слово, я глотаю слезы, и щеки мои алеют от жара.
Закончив, Лу Цзунъюй отправил текст Лю Сянъин, а затем опубликовал у себя. Сделав это, он вскочил с кровати, быстро оделся и, не оглядываясь, выбежал из казармы, помчавшись в сторону роты связи. Сослуживцы лишь удивленно переглянулись: что это с ним сегодня, будто душу потерял?
Лу Цзунъюй пробежал километр до роты связи за пять минут. Увидев у входа фигуру, стоящую на ветру, он подумал: оказывается, стать чемпионом мира не так уж сложно. Если бы Лю Сянъин стояла на другом конце дорожки и крикнула: Лу Цзунъюй, если не догонишь меня, я достанусь другому, — думаю, золото чемпионата было бы у меня в кармане.
Подбежав к ней, он почтительно сказал:
— Императрица, ваш маленький сянгун явился с докладом.
Но Лю Сянъин схватила его за ухо и, покручивая, проговорила:
— Ты стал совсем плохим. Стоило мне оставить тебя без присмотра на пару дней, как ты начал безобразничать.
— Ничего я не делал! — взмолился он. — Отпусти, люди же смотрят! Я правда не безобразничал.
— Еще и споришь? У меня есть доказательства, — она помахала телефоном. — Смотри внимательно, что это?
http://bllate.org/book/22802/2419416
Готово:
