День, когда Дэн Дэн отправилась на рынок, накануне ночью выдался с тихим, безбилетным дождем. Он накрапывал со второй половины ночи — ни грома, ни ветра, просто бесшумно сочился с небес, промочив насквозь старый рубероид на крыше базы. На следующий день к полудню припекло солнце, влага пошла испарениями, и все здание превратилось в только что приоткрытую пароварку, да так душно, что хотелось содрать с себя шкуру. Когда Дэн Дэн поднялась со своего спального места на полу в кладовой, надетый на нее розовый спортивный костюм уже насквозь пропитался влагой — не пот, сырость, словно чей-то невидимый язык облизал ее с головы до ног. Когда она раздевалась, ткань липла к коже с причмокиванием, как отдираемый пластырь.
Она переоделась в единственный сухой комплект — тоже розовый костюм, купленный госпожой Вэнь, но стоило надеть его на третий день, как уже проступали следы трех стирок. Цвет побурел, несколько блесток отвалились, а оставшиеся едва держались, словно гнилые зубы. Она расчесывалась перед зеркалом, гребень скреб по коже головы, выдирая с десяток волосков, на корнях белели крошечные точечки — волосяные луковицы. Дэн Дэн уставилась на них, будто изучая под микроскопом какой-то экспериментальный образец. Проходившая мимо госпожа Вэнь бросила взгляд:
— Выпадать волосы — это нормально, человек ежедневно теряет от пятидесяти до ста штук.
— Раньше у меня не выпадали, — сказала Дэн Дэн.
— Раньше ты была машиной, — госпожа Вэнь перехватила гребень и помогла ей распутать свалявшиеся концы волос. — Машина не теряет шерсть, она теряет только детали.
От этих слов в разъеме на затылке Дэн Дэн заболело фантомным чувством. К тому моменту разъем уже три дня не соединялся ни с какими устройствами, кожа начала затягиваться, проростая нежно-красной молоденькой плотью, словно десны младенца. Изредка она касалась его рукой и нащупывала под кожей жесткие очертания чипа, будто там застряла пуля. Она спросила Линь Цзиня, не вытащить ли этот чип, на что Линь Цзинь ответил: «Подожди, еще подожди».
Чего ждать? Ждать, пока он приживется сам? Или пока он станет частью тела?
Линь Цзинь ничего не объяснил, он сидел на корточках у кухонного входа и точил нож. Точил кухонный нож, тот самый, которым госпожа Вэнь разделывала рыбу: пару дней назад на лезвии выщербился небольшой кусочек, и сегодня он собирался его выровнять. Брусок был синеватым камнем, подобранным на помойке у промзоны, весь в выбоинах и ямках, словно лунная поверхность. С каждым движением он брызгал на лезвие немного воды, и вода, окрашиваясь железной пылью, стекала по лункам камня, напоминая кровь.
— На рынок собралась? — не поднимая головы, спросил он.
— Угу, — Дэн Дэн стояла за его спиной, ее тень падала ему на руки. — Рыбу покупать?
— Людей покупать.
— Людей? — Дэн Дэн не испугалась, она знала, что Линь Цзинь любит выражаться иносказательно. Она ждала разъяснений, но Линь Цзинь ничего не объяснил, лишь протянул ей наточенный нож: — Возьми.
Дэн Дэн приняла нож, лезвие еще хранило тепло от трения. Поза, в которой она сжала рукоять, была безупречной: перепонкой между большим и указательным пальцами она уперлась в гарду, а указательный палец слегка лежал на обухе — так учили в корпорации «Первородство», это был «инструментальный хват», применимый к любым ручным приспособлениям. Линь Цзинь взглянул на нее:
— Держишь не так, будто идешь убивать.
— А как надо?
— Как будто держишь палочки для еды.
Дэн Дэн сменила хват, ухватившись за самый конец рукояти, лезвие опустилось вниз, напоминая кочергу. Линь Цзинь покачал головой:
— Иди назад.
— Куда назад?
— На кухню, возьми палочки.
Дэн Дэн послушно вернулась, прихватила пару деревянных палочек с занозами и зажала их рядом с ножом. Только тогда Линь Цзинь кивнул:
— Сегодня на рынок денег не бери.
— Без денег разве покупают еду?
— Поменяешь на кое-что. — Он выудил из кармана ту самую старую монету 2008 года. — Вот на это.
— Разве это не деньги?
— Это залог. — Линь Цзинь вложил монету ей в ладонь. — Возьми ее, найди торговца рыбой и скажи, что хочешь обменять ее на живого карася, чтобы прыгал.
— Он отдаст?
— Нет, — Линь Цзинь усмехнулся, точно старый лис. — Но ты сделай так, чтобы он отдал.
Дэн Дэн сжала монету и вышла. Рынок находился в двух километрах от базы, транспорта она не брала — пошла пешком. Для нее это было первое за двадцать два года «бесцельное перемещение»: раньше у каждого ее шага были координаты, цель и оптимальный маршрут. Теперь же она просто шла, доверяя чувствам — куда потянет ветром, туда и сворачивала. На ветреной улице стоял старый вяз, под ним сидел сапожник, перед ним возвышалась старинная швейная машинка для починки обуви; нажимая ногой на педаль, мастер извлекал из механизма стучащие звуки.
Дэн Дэн остановилась посмотреть и засмотрелась. Сапожник был стариком с пальцами толщиной с редиску, с черной грязью под ногтями, однако, вдевая нитку в иголку, эти толстые пальцы обретали невероятную ловкость, словно танцевали балет. Она простояла с четверть часа, пока старик чинил каблук на женской туфле, а затем он поднял на нее глаза:
— Девица, обувь починить?
— Нет, — ответила Дэн Дэн. — Просто смотрю.
— За просмотр денег не беру, — старик улыбнулся, обнажив ряд желтых зубов. — Но коль долго стоишь — надо бы пару обуви купить.
— У меня нет денег. — Дэн Дэн раскрыла ладонь, показывая ту самую старую монету.
Взгляд сапожника переменился. Он взял монету, поднес к солнцу, будто оценивая антиквариат.
— Две тысячи восьмой, — пробормотал он. — Олимпиада в Пекине.
— На что ее можно обменять?
— На одно мое слово. — Старик вернул ей монету. — Оставь при себе, не трать. От этих денег пахнет.
— Чем пахнет?
— Живым человеком. — Старик указал на ее затылок. — От тебя ведь тоже пахнет. Железом.
Дэн Дэн машинально коснулась разъема — пальцы наткнулись на нежную плоть, кольнуло болью. Она спросила:
— Откуда вы знаете?
— Я чинил обувь, чинил и людей. — Старик снова нажал на педаль. — Подошва протерлась — можно подлатать. Сердце человеческое протерлось — тоже можно. Только после починки оно уже не то.
Дэн Дэн поблагодарила его и пошла дальше. Монета все еще лежала на ладони, от сжатия став горячей. На рынок она пришла, когда было уже около десяти: утренний торг закончился, вечерний еще не начался, торговцы убирали остатки зелени, готовясь к продаже коробок с обедами на полдень. Торговец рыбой расположился в самом дальнем углу рынка у выложенного цементом бассейна; вода в нем мутная, по поверхности покачиваются чешуйки, похожие на лодочки.
Рыбой торговала женщина средних лет в клеенчатом фартуке, ее руки от долгого пребывания в ледяной воде побелели, как у покойника. Заметив приближение Дэн Дэн, она даже не подняла век:
— Чего тебе?
— Карася, — произнесла Дэн Дэн. — Чтобы прыгал.
— Они все прыгают. — Женщина небрежно зачерпнула сачком рыбину из бассейна, та забилась в ее руках, взметая брызги хвостом. — Эта сильнее всех прыгает.
— Я хочу обменять. — Дэн Дэн протянула монету.
Женщина не взяла ее, лишь бросила косой взгляд:
— Эти деньги не годятся.
— Годятся, — настаивала Дэн Дэн. — От них пахнет.
— Чем пахнет?
— Запахом две тысячи восьмого года, — сказала Дэн Дэн. — Олимпиада, «Птичье гнездо», как Лю Сян снялся с забега.
Женщина замерла. Она вгляделась в Дэн Дэн, словно пытаясь что-то опознать:
— Ты тоже оттуда?
— Откуда?
— Из корпорации «Первородство», — понизив голос, произнула женщина. — У всех их подопытных на затылке разъем.
Дэн Дэн не стала ни опровергать, ни подтверждать, она лишь положила монету на бортик бассейна:
— Мне нужна эта рыба.
Женщина помолчала секунду, бросила рыбу в пластиковый пакет и протянула ей, одновременно сгребая монету в карман фартука:
— Сдачи не будет.
— Не надо. — Дэн Дэн приняла пакет, но рыба забилась внутри, удержать ее не удалось, горловина развязалась, и рыба шлепнулась на бетон, засуетилась, хлопая хвостом с громкими шлепками. Окружающие торговцы повытягивали шеи, разглядывая эту странную девицу в розовом спортивном костюме, которая в панике ловила рыбу.
Ловля выдалась жалкой: Дэн Дэн никогда ничего не ловила, ее передвижения всегда подчинялись оптимальному расчету — прямая линия, кратчайшее расстояние, максимальная эффективность. Но рыба вела себя иначе, ее прыжки не подчинялись никаким закономерностям: то влево, то вправо, а вдобавок она обрызгала ее грязной водой с ног до головы. Наконец, ухватив скользкую рыбину, Дэн Дэн почувствовала, как та ускользнула сквозь пальцы, и с отчаяния плашмя бросилась на нее сверху, придавив всем телом к земле.
Рыба затихла — то ли от удара потеряла сознание, то ли околела. Дэн Дэн поднялась с земли, перемазанная грязью, с рыбьей чешуей в волосах, зажав в кулаке ту самую подозрительно неподвижную рыбину. Поднявшись, она обнаружила, что все торговцы смотрят на нее с сочувствием, насмешкой и праздным злорадством.
Щеки ее покраснели. Впервые в жизни она покраснела не в результате расчетов, а от стыда. Стыд был горячим, он поднимался из груди к шее, к мочкам ушей, к самому лбу, вызывая в разъеме на затылке целую вспышку искр, от которой свовело зубы.
— Рыба подохла, — подойдя к краю бассейна, сказала она женщине.
— Подохла так подохла, — не глядя на нее, женщина счищала чешую с другой рыбины. — Мертвая послушнее.
— Но мне нужна живая, — упрямо повторила Дэн Дэн. — Чтобы прыгала.
— Живая стоит дорого, — женщина опустила нож. — Тебе не по карману.
— У меня есть деньги. — Дэн Дэн снова полезла в карман, но там оставалась лишь одна монета, та самая, две тысячи восьмого года, которую потрогал сапожник.
— Те деньги не годятся, — помотала головой женщина. — Мне нужны наличные, можно по QR-коду.
Дэн Дэн стояла мокрая с головы до ног, с мертвой рыбой в руке, точно с уликой собственного преступления. Она не знала, что делать дальше: в базе данных ИИ имелись модули «торга» и планы «устранения кризисных ситуаций», но все они строились на фундаменте «наличия ценности». Теперь же она чувствовала, что ценности не имеет: ни ее деньги, ни она сама, ни эта рыба ничего не стоили.
— Дэн Дэн, — окликнули ее из-за спины.
Она обернулась и увидела Линь Цзиня. Он не ходил за ней, но все же появился — стоял у входа на рынок, словно возник из воздуха. Подойдя, он посмотрел не на нее, а на мертвую рыбу:
— Из-за чего она сдохла?
— Я ее придавила, — тихо ответила Дэн Дэн.
— Зачем придавила?
— Потому что... — она долго подбирала слова. — Потому что она не давалась мне в руки.
— С какой стати ей тебе даваться? — парировал Линь Цзинь. — Ей и так жилось отлично.
— Она жила в воде, — запротестовала Дэн Дэн. — Вода моя, я ее купила.
— Вода твоя? — Линь Цзинь усмехнулся так, будто услышал величайшую глупость на свете. — Коль вода твоя, то и рыба твоя? И небо твое? И земля твоя?
— Я не это имела в виду... — Дэн Дэн всполошилась. Впервые в жизни она так растерялась, что заикалась, а на глазах наворачивались слезы.
— А что ты имела в виду? — Линь Цзинь приблизился вплотную, так близко, что можно было почувствовать исходивший от нее запах грязи вперемешку со специфическим рыбным душком. — Думаешь, за деньги все покупается? Думаешь, от старой монеты пахнет так, что можно купить чужую жизнь?
Дэн Дэн не находила слов, она лишь плакала. Слезы скатывались вниз, капая прямо в мутные глаза мертвой рыбы, покрытые белесой пленкой, похожей на катаракту. Глядя в эти глаза, она внезапно вымолвила:
— Я виновата.
— В чем твоя вина?
— Виновата в том... — она всхлипнула, — в том, что думала, будто стоит мне чего-то захотеть, как я это получу.
— А теперь?
— А теперь, — она разжала пальцы, и мертвая рыба шлепнулась на землю, — теперь мне ничего не нужно.
Линь Цзинь больше не отчитывал ее. Он лишь наклонился, поднял рыбу, вернулся к краю бассейна и произвел рокировку:
— Эта подохла, считай, наша. Давай другую, живую.
Женщина взглянула на него, потом на Дэн Дэн, промолчала, выловила сачком из самой глубины бассейна самого мелкого карасика — живого, резво барахтающегося, опустила в пакет, завязала и протянула Дэн Дэн:
— Эту дарю.
— За что подарок? — Дэн Дэн перестала плакать и просто остолбенела.
— Да за то, — женщина вытерла руки о фартук, испачканный кровью, — что вы напомнили мне мою дочку.
— Вашу дочку?
— Ее тоже забрали оттуда, — голос женщины упал до шепота. — В три годика, говорили — умная голова, годится в ростки. А потом пропала без вести.
Дэн Дэн приняла пакет, рыба билась внутри, заставляя биться и ее собственное сердце. Глядя на женщину — на ее седые волосы, на руки, на кровь на фартуке, — она вдруг произнесла:
— Тетенька, вы подождите.
Она сбегала на базу, а вернувшись, держала в руках стеклянную банку с семнадцатью монетами. Высыпав десяток самых новых, образца 2025 года, ни разу не ходивших в обороте, она оставила их у бортика:
— Вот за это. Куплю весточку о вашей дочери.
— О ней нет вестей, — ответила женщина. — Были бы вести — не торговала бы я здесь рыбой.
— Тогда я покупаю то время, пока вы ее ждете, — сказала Дэн Дэн. — Покупаю каждую дополнительную минуту вашего ожидания, пока она не вернется.
Женщина не произнесла ни слова. Она лишь сгребла те десять монет в самый глубокий карман фартука и похлопала по нему, словно по голове дочки:
— Хорошо, я буду ждать.
По дороге домой Дэн Дэн бережно прижимала к себе пакет с живой рыбой; та вела себя смирно — то ли устала прыгать, то ли что-то почуяла, лишь изредка лениво шевеля хвостом. Дэн Дэн шла очень медленно, останавливаясь после каждого шага, словно боясь раздавить муравья. Линь Цзинь шагал позади и не подгонял, лишь наблюдал за ее спиной. Розовый костюм то намокал, то высыхал, покрываясь соляными разводами от пота, похожими на карту.
— Братишка Цзинь, — не оборачиваясь, позвала она.
— Мм?
— Я ведь ужасно глупая?
— Угу.
— Быть глупой лучше или умной?
— Глупой лучше, — ответил Линь Цзинь. — Только когда поглупеешь, узнаешь, что такое боль.
— А сейчас я... — она остановилась, повернулась, рыба в пакете тревожно встрепенулась. — Сейчас я уже человек?
Линь Цзинь смотрел на нее — на ее глаза, на разъем, на розовый костюм, на промокшие туфли, а в конце концов перевел взгляд на ее руки, обнимавшие пакет. Пальцы вцепились так крепко, что побелели суставы, едва не причиняя рыбе боль.
— Ты держишь слишком сильно, — сказал он.
— А? — Дэн Дэн ослабла хватку, едва не уронив рыбу.
— Ей больно, — заметил он. — Помягче.
Дэн Дэн послушалась, распустила пальцы, чтобы у рыбы оставалось пространство для кружения.
— Так?
— Угу, — Линь Цзинь зашагал вперед. — Теперь она знает, что ты поняла.
— Что поняла?
— Как надо жить.
Вернувшись на базу, Дэн Дэн пересадила рыбу в пластиковый таз, налила воды под завязку и поставила у входа в кладовую. Усевшись на корточки рядом, она два часа подряд наблюдала, как та плавает. Рыба нарезала круги, и Дэн Дэн кружила за ней взглядом, будто зачарованная. Проходившая мимо госпожа Вэнь заметила:
— Надо бы подкормить ее.
— Где корм для рыб?
— Нету корма, — отозвалась госпожа Вэнь. — Накроши мякиша от манта.
Дэн Дэн накрошила хлеба, измазав ногти белыми крошками, и бросила в воду. Рыба не притронулась к еде, продолжая кружить. Заволновавшись, она опустила палец в воду и ткнула рыбу в нос. Та отплыла, спрятавшись на другом конце таза.
— Она меня боится, — произнесла Дэн Дэн.
— А ты ее боишься? — неизвестно откуда возникший Линь Цзинь замер у нее за спиной.
— Боюсь, — призналась Дэн Дэн. — Боюсь, что она сдохнет.
— Вот и не бойся, — сказал Линь Цзинь. — Перестанешь бояться ее смерти — и она перестанет бояться тебя.
Дэн Дэн убрала руку и вытерла о штанину. Она смотрела на рыбу, а та смотрела на нее: человек и рыба глядели друг на друга сквозь пластиковые стенки. Вдруг рыба выпустила цепочку пузырей, которые поднялись со дна на поверхность и лопнули с тихим щелчком.
— Что она сказала? — спросила Дэн Дэн.
— Сказала спасибо, — ответил Линь Цзинь. — Спасибо, что не убила.
Дэн Дэн заплакала, на сей раз со смехом. Слезы падали в воду, рыба подплывала ближе и тыкалась в них ножом, щекоча ей кончики пальцев.
— Она едет мои слезы, — удивилась Дэн Дэн.
— В слезах есть соль, — пояснил Линь Цзинь. — Ей соли не хватает.
— Тогда я буду плакать чаще.
— Не стоит, — возразил Линь Цзинь. — Слезы — товар лимитированный, если выплакать всё, они перестанут быть солеными.
Ближе к вечеру на базе отключили свет. Не сетевики сорвали пломбы, просто на подстанции промзоны снова сгорел трансформатор. На этот раз окончательно; старик сказал, что починке она не подлежит, придется ждать новую, не меньше месяца.
Комната погрузилась во мрак, темнота, подобно воде, заполнила каждый уголок. Дэн Дэн сидела на корточках у таза; в темноте рыбу не было видно, но слышалось ее дыхание. Дышала она медленно — шесть раз в минуту, совсем как Линь Цзинь. Она научилась этому через подражание, через чувства, через ошибки.
Обратившись к темноте, она произнесла:
— Цзинь-гэ.
— Мм, — отозвался тот из темноты.
— Я сегодня потратила пятьдесят три юаня на рыбу за тридцать, влезла в долги на двадцать, отдала человеку десять монет и купила обещание «подождать».
— Ну и что из этого?
— А то, — подсчитала она, — что я сегодня в минусе на семьдесят три юаня.
— Ошибаешься, — сказал Линь Цзинь. — Ты в плюсе.
— На чем же я заработала?
— Заработала жизнь, — ответил он. — Рыбью жизнь, человеческую жизнь и жизнь твоей мамы, которая ждет тебя.
Дэн Дэн больше ничего не сказала. На ощупь пробравшись к своему лежбищу, она легла. Таз с рыбой стоял у самого изголовья, и она слышала плеск воды — звук рассекаемого хвостом пространства напоминал шелест шелка на ветру.
Она закрыла глаза и впервые в жизни не стала вычислять, через сколько минут уснет, а просто ждала.
Ждала сон, ждала усталость, ждала, пока дыхание замедлится, а сердцебиение совпадет с частотой рыбьих движений.
И в этом ожидании она погрузилась в сон.
Во тьме Линь Цзинь не спал. Усевшись на подоконник, он смотрел вниз. Там стояла черная машина с невыключенным двигателем, ее фары освещали вход на базу. В салоне кто-то сидел — мать Дэн Дэн, госпожа Вэнь. Она не поднималась наверх, а просто сидела, словно что-то охраняя или чего-то выжидая.
Понаблюдав за ней с минуту, Линь Цзинь спрыгнул с подоконника, подошел к лежанке Дэн Дэн и, опустившись на колени, взял ее ладонь в свою. Рука оказалась мягкой и теплой, совершенно не похожей на ту окоченевшую протезную конечность трехдневной давности.
— Дэн Дэн, — тихо произнес он. — Твоя мама внизу, ждет тебя.
Дэн Дэн не проснулась, но на губах ее заблудилась улыбка, уголки рта приподнялись, точь-в-точь как у рыбы.
Линь Цзинь разжал пальцы и вернулся в свою комнату. Он завел пружину «медленного» будильника еще на тридцать оборотов, но на сей раз крутил ее предельно плавно — так медленно, что можно было различить трение зубцов шестеренок друг о друга, их сопротивление, неохоту, но вместе с тем неизбежность движения.
Тик.
Так.
Тик.
Звук далеко разнесся в темноте, долетел донизу и достиг слуха госпожи Вэнь; прислушавшись к нему, она заплакала.
Потому что это было биение сердец ее сына и дочери — звук обретших жизнь.
Звук, которого она ждала целых двадцать лет.
http://bllate.org/book/22762/2412157
Готово:
