Все присутствующие замерли в полном недоумении. Они видали разного рода разыгранные как по нотам спектакли, но такого — никогда. Разве это хоть капельку похоже на поведение цивилизованных людей? Чистейшей воды базарное хамство! И тем не менее, пострадавшей стороной оказалась именно клика Цинь Хуэя, чего уж греха таить — это поистине радовало душу. Многие прикрыли лица рукавами, скрывая улыбки, а Лян Хунъюй и Ли Сяоэ и вовсе не смогли сдержать смеха.
В покрасневших, покрытых сеткой сосудистых узелков глазах Хань Шичжуна вспыхнул живой свет. Его сжатые до боли кулаки чуть разжались, а взгляд, устремленный на государь на драконьем троне, обрел доселе немыслимую, полную надежды искру. Несколько старых сановников, что обычно были задавлены властью Цинь Хуэя так, что вздохнуть не могли, исподволь распрямили плечи и перекинулись одушевленными взглядами. Впервые за долгое время кто-то осмелился наотмашь, без малейшего пиетета обрушиться на Цинь Хуэя с допросом, да так, что каждое слово било прямо в незащищенное сердце.
В разгар этого опасного противостояния Ван ЦыWэн, занимавший пост заместителя министра чинов и принадлежавший к партии Цинь Хуэя, резко выступил вперед. Метнув рукавом, он отвесил земной поклон Хунли и звонко произнес:
— Ваше Величество! Господа Цзи и Хэ откровенно занимаются софистикой! Советник Цинь денно и нощно трудится на благо государства, все его помыслы устремлены на подавление мятежей и умиротворение страны. Откуда вообще взялись нелепые обвинения в обмане трона и неуважении? Обыск в особняке Хань Шичжуна хоть и проводился без соблюдения всех формальностей, но ситуация была чрезвычайной. Если бы пришлось ждать одобрения всех положенных бумаг, улики против преступной клики давно бы обратились в прах, и кто тогда взял бы на себя столь тяжкую ответственность?
Его голос еще не затих, как заместитель министра финансов Ли Чуньнянь тут же последовал за ним и, возвысив голос, подхватил:
— Слова господина Вана сущая правда! Шаг, предпринятый советником Цинь, продиктован исключительно заботой о безопасности Великая Сун! Слухи о предательстве Юэ Фэя и Лян Хунъюй ходят далеко не первый день. Раз уж теперь имеются письменные свидетельства, надлежит действовать быстро и решительно! Господин Цзи цепляется за незначительные мелочи закона — неужели он преследует цель выгородить преступную клику?
Острие словесной атаки резко развернулось против Цзи Сяоланя, неся в себе явный дух очернительства. Ли Чуньнянь издавна тяготел к партии Цинь Хуэя; заведуя кадрами и финансами, он не раз прокладывал дорожки для личного обогащения своего покровителя. И теперь, видя, что его хозяин терпит поражение, он, разумеется, выскочил вперед, чтобы оказать поддержку.
Ло Жуцзи из Палаты цензоров сделал еще один шаг вперед и, тыча пальцем в Цзи Сяоланя и Хэ Шэня, с гневом и яростью в голосе выпалил:
— Ваше Величество! По моему разумению, сегодняшнее поведение и слова господ Цзи и Хэ выглядят весьма подозрительно. Каждая их фраза — сплошная защита таких отщепенцев, как Юэ Фэй и Хань Шичжун, не иначе как они уже давно в сговоре с мятежниками! Иначе с какой стати устраивать советнику Цинь бесконечные преграды и закрывать глаза на железобетонные улики? Умоляю Ваше Величество подвергнуть строжайшему расследованию связи этих двоих с изменниками, дабы восстановить порядок в государственных делах!
Слова эти прозвучали зловеще и ядовито — он явно пытался замутить воду и втянуть Цзи Сяоланя с Хэ Шэнем в самую трясину обвинений в измене.
В мгновение ока приспешники Цинь Хуэя дружно зашумели, подхватывая обвинения, и по тронному залу прокатилась волна выкриков:
— Господа Цзи и Хэ самым наглым образом преступают закон в угоду личным интересам!
— Просим Ваше Величество сурово наказать этих смутьянов, сбивающих людей с толку!
— Немедленно казнить Юэ Фэя и Лян Хунъюй, чтобы искоренить зло навсегда!
Сам Цинь Хуэя стоял на прежнем месте, его до боли напряженное лицо слегка разгладилось. Он холодным взглядом окинул беснующихся соратников, а уголки его губ тронула едва заметная, злая усмешка. Он прекрасно понимал: эти люди, якобы защищающие его, на самом деле оберегают собственные спины. Все они были связаны одной веревкой — вместе взлетят, вместе и падуют.
Однако Цзи Сяолань не выказал ни малейшей спешки. Сначала он подошел к заместителю министра финансов Ли Чуньняню и произнес:
— Господин Ли утверждает, будто вина Юэ и Лян доказана письменными показаниями. Но вы же сами видите: это послание — единственное в своем роде свидетельство, оно лишь указывает на причастность, но никак не позволяет вынести окончательный приговор. Если отбросить эти мелкие процедурные нарушения, можно ли превратить его в неоспоримую улику для казни? Я приложил немало душевных и физических сил, чтобы установить вину преступников, а вы заявляете, будто я с ними в сговоре. Позвольте осведомиться: как именно я с ними сговорился? По-моему, это вы — истинный сообщник преступников. Вы жаждете, чтобы это письмо навек осталось единственным доводом и вину никогда нельзя было доказать. Говорите, когда именно вы успели войти в сговор?
Огорошенный неожиданным контрударом Цзи Сяоланя, Ли Чуньнянь густо покраснел и, ткнув в него пальцем, взревел:
— Ты… ты возводишь напраслину! Старик верой и правдой служил престолу, с какой стати мне знаться с мятежниками?
Игнорируя его, Цзи Сяолань шагнул к цензору Ло Жуцзи и заговорил вновь:
— Ну и речи у господина цензора! Заявляет, будто мы с господином Хэ покрываем Юэ Фэя и Хань Шичжуна. Позвольте спросить, в каких именно словах это выразилось? Вы утверждаете, будто мы смотрим сквозь пальцы на неопровержимые улики. Осмелюсь осведомиться: где они, эти горы улик? Разве можно считать таковыми подобные бумажки? Если бы в этих материалах не было ни единой бреши, у меня не нашлось бы возражений. Но коль в них полно дыр, то все, что вы только что наговорили перед лицом Сына Неба, — чистейшей воды обман государя!
Ло Жуцзи подавился словами, и его грозный, полный ярости вид вмиг поблек ровно наполовину. Он приоткрыл рот, собираясь возразить, но с ужасом понял: каждое слово Цзи Сяоланя попадает в самую точку. Так называемые железобетонные улики трещали по швам, и его собственные обвинения действительно отдавали погоней за тенями. Если начать копать всерьез, то ярлык обмана государя перестанет быть пустой угрозой.
— Ты… ты занимаешься софистикой! — с напускной храбростью выкрикнул Ло Жуцзи, хотя глаза его невольно метнулись к Цинь Хуэю в поисках поддержки.
Цинь Хуэя уже открыл было рот, но Хэ Шэнь опередил его, рявкнув на приспешников советника:
— Вы утверждаете, будто мы с господином Цзи попираем закон в личных целях. Доказательства где? Если вы не способны их предъявить, вам точно так же не миновать обвинения в обмане государя!
— И это еще не все! — громовым голосом подхватил Цзи Сяолань. — Вы требуете от императора немедленной казни Юэ Фэя и Лян Хунъюй ради искоренения зла. Прежде всего вам надлежит доказать, что они действительно представляют угрозу. Если доказательств нет — это все тот же обман государя. Даже если вину удастся доказать, действовать следует строго по закону, а не убивать людей по своему произволу, и тем более не пытаться повесить вину за самоуправство на самого императора. Иначе преступление ваше окажется поистине безмерным!
Эти слова прозвучали раскатом грома, отчего в зале на мгновение стало жутковато тихо.
Воинственный пыл приспешников Цинь Хуэя, еще миг назад требовавших быстрой расправы над изменниками, вмиг увял. Многие невольно вжались в плечи, отводя глаза и не смея встретиться взглядом с Цзи Сяоланем. Угроза обвинения в обмане государя висела над головами тяжелым мечом, и испытывать судьбу не решался никто: увлекшись навешиванием ярлыков на Цзи и Хэ, они позабыли, что за их собственный язык никто не готов поручиться реальными доказательствами. Если начать разбираться по существу, первыми под статью обмана трона попадут они сами.
Лицо Ли Чуньняня поочередно бледнело и зеленело, губы мелко дрожали, но выговорить он не мог ни единого слова. Обвинил Цзи Юня в предвзятости, а сам угодил в ловушку собственной бездоказательности. Спина покрылась градом холодного пота, а воротник парадного халя от сырости прилип к телу. Кадык Ло Жуцзи судорожно дергался, от былой дерзости не осталось и следа, и взоры, бросаемые им на Цинь Хуэя, кричали о панической мольбе о помощи.
Лицо самого Цинь Хуэя сделалось свинцово-темным, кончики пальцев до хруста впились в переплет досье, а костяшки побелели. Он в страшном сне не мог представить, что эти двое внешне мягкотелых чиновников сумеют с помощью пары подвешенных языков заставить замолчать всю свору его сторонников.
— По мнению Хэ… — подал голос Хэ Шэнь, — совершили ли те двое преступление или нет, судить не берусь, но до звания угрозы будущим поколениям им еще шагать и шагать! Подумайте сами, господа, Управление императорского города охраняется пуще зеницы ока, куда они оттуда денутся?
Стоило Хэ Шэню произнести это, как в зале на секунду воцарилась тишина, сменившаяся сдержанным, но громким смешком.
Этот смех подействовал на кипящий жир партии Цинь Хуэя как холодная вода: воинственные вопли моментально стихли. Несколько старых сановников из партии сторонников войны не удержались и принялись оглаживать бороды, глядя на Хэ Шэня со значительной долей одобрения. Замечание было убийственным: какие из узников, запертых накрепко в тюрьме строгого режима, могут быть угрозы? Становилось очевидно, что клика Цинь Хуэя просто спешит избавиться от свидетелей, опасаясь, как бы ночь не затянулась.
— Верно! — Цзи Сяолань тут же подобострастно склонился перед Хэ Шэнем. — Мудрость господина Хэ поражает! Цзи преклоняется! Однако…
Хэ Шэнь немедленно подхватил:
— Однако что же?
Цзи Сяолань неторопливо протянул:
— По моему скромному разумению, слова господина Ван ЦыWэна все-таки не лишены здравого смысла.
Услышав это, все в зале опешили. Даже Цинь Хуэй с удивлением посмотрел на него, силясь понять, какую игру тот ведет. Ван ЦыWэн же самодовольно выпрямил спину, отыскав в лице оппонента неожиданного союзника:
— Наконец-то господин Цзи изрек здравую мысль!
Но Цзи Сяолань тут же сменил тон и, обведя Вана тяжелым взглядом, протянул:
— Господин Ван изволил заявить: «Ситуация была чрезвычайной, если бы пришлось ждать одобрения всех бумаг, улики против преступной клики обратились бы в прах». Сказано превосходно, да и усердные труды советника Цинь на благо родины у всех на глазах. Но даже при всем при этом факт обмана государя со стороны советника Цинь остается неоспоримым! Посему я считаю: ради спасения государства советник решился пренебречь правилами и пойти на риск обмана трона, и сей поступок поистине достоин восхищения. Но ради торжества закона с советника Цинь не может быть снята вина за обман государя. К тому же, будучи главой всех чиновных мужей, он обязан служить образцом для подражания остальным.
В зале повисла такая тишина, что стало слышно падение пылинки.
Лица приспешников Цинь Хуэя, еще мгновение назад сиявшие самодовольством, вмиг окаменели, словно на них вылили ушат ледяной воды. Улыбка Ван ЦыWэна застыла на губах, он открыл рот, но не смог выдавить ни звука: Цзи Сяолань вовсе не поддержал его — он превратил его же слова в клинок, который теперь приставил к горлу самого Цинь Хуэя!
Чиновники партии войны сначала остолбенели, но затем в их глазах вспыхнуло дикое ликование. Старики гладили бороды и согласно кивали: изящнее хода придумать было невозможно. Он разом отсек лазейку о чрезвычайности ситуации и тут же усадил Цинь Хуэя на раскаленную сковороду его собственного статуса образца для чиновников.
Хань Шичжун резко вскинул голову, глядя на Цзи Сяоланя с восторгом. Сжатый кулак со стуком опустился на каменный пол, и военачальник глухо произнес:
— Слова господина Цзи справедливы от первого до последнего слога!
Юэ Фэй по-прежнему прямо держал спину, стоя на коленях. В его глазах промелькнуло удивление, сменившееся глубоким уважением. Он думал, что сегодняшний день станет для него последним, но двое с виду неприметных чиновников сумели загнать Цинь Хуэя в такой угол.
А Лян Хунъюй радостно блеснула глазами, ее губы изогнулись в холодной усмешке, обращенной к Цинь Хуэю с полным презрением: как ни изощряйся в красноречии, от железных тисков закона не уйти.
Лицо Цинь Хуэя сделалось мертвенно-бледным, жилы на висках запульсировали. Он вперил взгляд в Цзи Сяоланя, судорожно сжимая в пальцах томик дела, мечтая разорвать этого языкастого книжника на куски. Он не ожидал, что его действия, совершенные в обход закона, с легкой подачи этого мерзавца превратятся в умышленное преступление.
— Нижайше прошу императора покарать советника Цинь! — произнес Цзи Сяолань и отвесил Хунли глубокий поклон.
Но тут же добавил:
— Однако, принимая во внимание, что советник пекся о благе державы, прошу Ваше Величество проявить милосердие и смягчить наказание.
— И я, ваш покорный слуга Хэ Шэнь, прошу государя о снисхождении! — Хэ Шэнь также отвесил почтительный поклон.
Окружающие замерли, оглушенные речью Цзи Сяоланя, у них даже дыхание перехватило. То есть Цинь Хуэю все-таки вынесли приговор? Пусть мягкий, но приговор! А в какой мере измеряется эта мягкость, никто не ведал — в конце концов, смену ста палок наказания на восемьдесят тоже можно назвать снисхождением!
Лицо Цинь Хуэя исказилось так, словно на него вылили ушат ледяной воды. Он-то рассчитывал, что Цзи Сяолань сдаст позиции, а вышло изощренное отступление для удара: сначала вознесли за труды на благо страны, тут же припечатали обвинением в обмане трона и заставили отвечать за «пример для чиновников». Это не просьба о помиловании, это смахивало на жарку на медленном огне! Да еще и подано с таким бесстыдством. Ему страстно хотелось возразить, но гнев лишал дара речи, да и в словесной перепалке с этими двумя ему было не тягаться.
Ван ЦыWэн застыл с разинутым ртом, чувствуя себя так, будто получил дубиной по голове. Попытавшись вступиться, он перевел взгляд на присоединившегося к мольбе Хэ Шэня и понял, что безупречно почтительная поза последнего не оставляет лазеек для реплик. Пришлось лишь безучастно созерцать, как хозяин зависает над пропастью.
Ли Чуньнянь и Ло Жуцзи переглянулись. Их свирепый пыл сдулся, как проткнутый пузырь. Теперь до них дошло: Цзи и Хэ вовсе не занимались софистикой, они сплели аккуратную сеть, в которую поймали и их, и самого Цинь Хуэя. Шляпу обмана государя не осмелился бы примерить никто.
Ветераны партии войны после минутного потрясения обрели былой блеск во взглядах, некоторые едва не рассмеялись: с негодяями и впрямь приходится бороться их же методами. У Хань Шичжуна расправились напряженные плечи; глядя на Цзи Сяоланя и Хэ Шэня, он проникся искренним уважением. Прожив долгую жизнь и бессчетное число раз схлестнувшись с Цинь Хуэем при дворе, он впервые видел, чтобы кто-то вел дело столь безупречно: и букву закона защитил, и спесь сбил, да еще и принудил противника самого «просить о наказании». Старики обменялись лукавыми взглядами — скопившаяся на сердце тяжесть наконец-то рассеялась.
Стоявший на коленях Юэ Фэй качнул плечом. Возвысив голос, он поднял взгляд поверх голов на восседающего на троне государя. Поведение этого правителя сегодня разительно отличалось от образа трусливого и мнительного Чжао Гоу. Спокойное величие, проступающее сквозь внешнюю простоту, абсолютное владение ситуацией и дерзкий, но точный натиск Цзи и Хэ вселяли надежду: быть может, поворот к лучшему действительно близок?
Ли Сяоэ и Лян Хунъюй переглянулись, и боль в их глазах сменилась ясным светом. Преклонив колени на холодном камне, они выпрямили спины, наблюдая за скорбным лицом Цинь Хуэя и невозмутимостью Цзи и Хэ. Тяжелая атмосфера тронного зала словно пропустила сквозь себя первый луч солнца. Их взгляды, обращенные к Хунли, светились трепетным ожиданием.
Хунли неподвижно восседал на драконьем троне, легко постукивая пальцами по подлокотнику, и лицо его оставалось непроницаемым. Подобный исход он просчитал заранее, прекрасно зная натуру обоих соратников.
Наконец он заговорил, негромко, но так отчетливо, что каждое слово достигло слуха каждого присутствующего:
— Слова господ Цзи и Хэ исполнены здравого смысла.
Фраза мгновенно приковала к нему все взоры.
— О трудах советника Цинь на благо державы Мне прекрасно известно, — Хунли перевел взгляд на Цинь Хуэя, сохраняя бесстрастный тон. — Раз так, Я проявлю милосердие. Что ж! По окончании утреннего приема советник Цинь отправится в тюрьму Управления императорского города и проведет там полмесяца, после чего вернется к исполнению обязанностей первого министра.
Зал ахнул. Юэ Фэй, Хань Шичжун и их соратники замерли. Цинь Хуэя — и в сырые застенки? Решение выглядело пугающе легкомысленным.
Краска мгновенно отхлынула от лица Цинь Хуэя. Он неверящим взглядом уставился на Хунли, силясь понять, не послышалось ли ему. Тюрьма Управления императорского города? Место, где держат опаснейших преступников и где правят бал изуверы-палачи! Ему, первому сановнику империи, придется провести там полмесяца? Разве это милосердие? Это позор, хуже которого не сыскать!
— Ваше Величество! — голос Цинь Хуэя задрожал, и он рухнул на колени. — Пусть я оступился, но ведь пекся о будущем Великая Сун! Как можно… как можно сажать меня в одну камеру с отщепенцами? Прошу Вас, одумайтесь!
Бросились на защиту и соратники: Ван ЦыWэн и Ли Чуньнянь наперебой заголосили:
— Ваше Величество, советник Цинь заслужил великие почести, оплошность его случайна, нельзя подвергать его столь тяжкому унижению!
— Тюрьма Управления — поганое место, разве достойно благородной плоти советника терпеть подобные муки?
Хань Шичжун и другие военачальники поначалу онемели от изумления, а затем их захлестнула невыразимая радость. Они и помыслить не могли, что старого лиса Цинь Хуэя покровителю удастся отправить за решетку парой фраз! Нынешний государь явно переменился!
Цзи Сяолань вновь возвысил голос:
— Господа! Как я уже имел честь заметить, советник Цинь — первый среди сановников, а значит, обязан служить образцом для остальных, обладать хребтом истинного ученого мужа и не бояться отвечать за ошибки. Иначе что подумают о нем люди? Что он не способен отвечать за поступки? Подданные империи станут стыдиться его, назвав трусом, не держащим слово, да и предки рода Цинь вряд ли одобрят подобное малодушие. Разве ваша защита не ведет его к погибели? Подумайте сами: если сегодня советник уклонится от кары хотя бы на йоту, найдут ли упокоение души предков рода Цинь на небесах? Если потомки позволят себе запятнать семейную честь, как они посмеют смотреть в глаза сородичам из других фамилий?
И, склонившись перед троном, он добавил:
— Ради очищения совести советника Цинь, ради сохранения чести его предков и достоинства его рода, молю Ваше Величество проявить милосердие и даровать ему шанс понести заслуженную ответственность.
О небеса! Разве можно заворачивать подобное в столь обходительные слова? Все присутствующие лишились дар речи. Речи Цзи Сяоланя напоминали укутанные в сахар клинки — возносили до небес, но разили наповал.
В зале повисла мертвая тишина, сменившаяся затем сдержанным хохотом. Молодые чиновники сотрясались от беззвучного смеха, даже суровый заместитель главы Военного ведомства опустил голову, закусив губу. Сторонники партии войны ликовали: бороться с негодяями действительно стоило именно так.
Лицо Цинь Хуэя покрылось синевой, его колотила дрожь, а костяшки пальцев побелели от мертвой хватки на нефритовой пластине. Возразить Цзи Сяоланю он не мог, загнанный в угол словами о чиновничьем долге и чести. Возразишь — распишешься в трусости; примешь — не вынесешь полумесяца издевательств в мрачных застенках. Он решительно не понимал, откуда в этом старом знакомом столько наглости и бесстыдства, ведь за долгие годы знакомства он и представить не мог, что Цзи Сяолань повернет оружие против него.
— Ваше Величество… — зубы Цинь Хуэя скрипели от напряжения, а вздувшиеся вены на лбу грозили лопнуть, но в конце концов он был вынужден согнуться в поклоне: — Подданный… покоряюсь воле государя.
Хунли бросил на него холодный взгляд, хотя лицо его оставалось бесстрастным:
— Что ж, отрадно видеть здравомыслие советника Цинь. Господа, берите с него пример!
Едва прозвучали слова благодарности от поверженного советника, как заместитель министра чинов Ван ЦыWэн подскочил, точно ужаленный, подняв полухалата в вихре движения, и закричал:
— Ваше Величество!
http://bllate.org/book/22739/2409397
Готово:
