Едва слова затихли, Цяньлун велел Гао Юньцуну вести за собой. Сам он, одетый в простое повседневное платье скромных тонов, вместе с Ло Цзиньюанем направился в главный зал дворца Цаньцингун.
Дворцовые двери отворились, и на них повеяло тяжелой, древней бронзовой прохладой. Прямо посредине висела огромная доска с начертанными размашистым почерком иероглифами: «Да будет светлым и праведным». Ниже стоял массивный стол из пурпурного сандала шириной в несколько чжанов, украшенный резными изображениями драконов *чи*. На столе возвышался трехфутовый сине-зеленый Дин царя Вэня; весь корпус сосуда был покрыт древними узорами в виде облаков и грома времен династий Шан и Чжоу, а за долгие годы воскурений благовоний его покрывали всё новые и новые слои патины и густой зелени. Слева от стола стоял позолоченный бронзовый сосуд в форме обезьяны, в котором плескалось чистое жертвенное вино; в самом центре, на ярко-желтой парчовой подстилке, покоилась Государственная печать, а её рукоять в виде переплетенных пяти драконов *чи* излучала тяжелое, солидное величие. Справа от печати тихо лежала та самая сияющая пятицветная хрустальная гемма — Духовно-Ценный Нефрит, что сопровождал императора с юных лет; узоры из пяти сплетенных нитей переливались и струились светом. Печать и нефрит находились здесь бок о бок, дополняя друг друга. На западной стене висели написанные императорами прошлых династий каллиграфические свитки и картина «Облачный дракон в ожидании утреннего доклада при дворе». Все ритуальные сосуды в зале были исполнены строгой торжественности, и эта сдержанная атмосфера словно давила на грудь, затрудняя дыхание.
Цяньлун поднял руку, указывая на убранство стола:
— Небесный наставник, взгляните: и Дин царя Вэня, и сосуд в форме обезьяны являются великими реликвиями древности, что исстари защищали алтари. Я также велел перенести сюда Духовно-Ценный Нефрит, что сопровождал меня с юности, чтобы он разделял место с печатью. Теперь все предметы для проведения молитвенного обряда на алтаре собраны воедино.
Ло Цзиньюань неспешным шагом подошел ближе, кончиками пальцев легко коснулся испещренных патиной узоров Дина царя Вэня, а затем перевел взгляд на место, где рядом покоились Духовно-Ценный Нефрит и Государственная печать. Сложив руки перед грудью, он отвесил поклон:
— Дин царя Вэня несет в себе гражданские добродетели и способен усмирить злые бури в Поднебесной; сосуд в форме обезьяны устанавливает связь с духами преисподней, его используют для вознесения молитв и прошений. Духовно-Ценный Нефрит же — это врожденный духовный предмет Вашего Величества, он способен соединяться с вашей личной звездой судьбы и подпитывать небесные основы Государственной печати. Когда эти священные вещи установлены вместе, алтарь обретает несокрушимую опору. Однако ритуальные сосуды из бронзы и камня служат лишь внешней поддержкой, а преодоление бедствий, связанных с бесчисленными сердечными привязанностями Вашего Величества и разлукой с кровными родными, в конечном счете сводится к двум вещам: совершенствованию себя и накоплению добродетели.
Цяньлун заложил руки за спину и замер перед столом, его взгляд упал на восемь вырезанных на печати иероглифов: «Получив мандат от Небес, да пребудешь ты в вечном долголетии и процветании». В зале мерно и глухо тикали водяные часы, и лишь спустя долгое время он медленно заговорил:
— Что до совершенствования себя и накопления добродетели, я прошу наставника разобрать это подробно. Мои дни наполнены государственными делами, и мне трудно выкроить достаточно времени для уединения, поэтому нужно найти осуществимый путь.
Ло Цзиньюань поправил свое серо-голубое даосское одеяние, и лицо его обрело торжественное выражение, лишенное и тени легкомыслия:
— Вашему Величеству не нужно ежедневно тратить большую часть дня на моления и посты. В конце расправы с государственными делами достаточно лишь воскурить благовоние и посидеть в тишине в течение времени, уходящего на сгорание одной палочки. Не нужно читать сложные каноны или отвешивать поклоны — пусть любые блуждающие мысли приходят и уходят, вы не должны гнаться за ними, отталкивать их или судить. Мысли рассеются сами собой — в этом и заключается повседневный метод самосовершенствования.
Немного помолчав, он перешел к способам накопления добродетели:
— Освобождение от налогов и помощь беженцам — это великая добродетель, приносящая благо всему народу; а укрепление согласия в императорском роду и искупление застарелых обид между братьями, оставленных прошлым императором, — это добродетель умиротворения внутри страны и приумножения благополучия. Лишь когда внешние и внутренние заслуги дополняют друг друга, можно смягчить удар рока, в котором избыток огня в судьбе грозит разрушением близким.
Цяньлун слегка кивнул, и в глубине его глаз промелькнуло задумчивое выражение:
— Наставник, ваши слова я запечатлел в сердце. Пустующий Восточный Теплый Павильон во дворце Циньаньдянь отлично подойдет для комнаты уединения. С завтрашнего дня, сразу после утреннего доклада, я буду приходить туда для сидения в тишине. Наставнику не обязательно сопровождать меня ежедневно — достаточно заглядывать в палаты раз в три-пять дней, чтобы проверять алтарь. А вопрос со старыми распрями в императорском роду я решу сам.
В тот же день по возвращении во дворец Цяньлун отдал тайный приказ Внутреннему ведомству: Восточный Теплый Павильон во дворце Циньаньдянь очистить от излишней парчи и роскошных украшений, оставив лишь деревянный стол, плетеный коврик для медитации и простой бронзовый сосуд для благовоний, а прислуживающим евнухам строжайше запретить постоянно находиться там. Кроме того, он повелел евнухам под покровом ночи перенести Дин царя Вэня, позолоченный бронзовый сосуд в форме обезьяны, Духовно-Ценный Нефрит и Государственную печать на алтарь в строгом соответствии с правилами дворца Цаньцингун.
На следующий день после полудня, когда солнце клонилось к западу, Цяньлун не стал садиться в императорский паланкин и в полном одиночестве зашагал по длинным дворцовым коридорам. Гао Юньцун лишь издалека следовал за ним, не смея приближаться и нарушать его покой, бережно прижимая к груди ларец с благовониями.
В Восточном Теплом Павильоне дворца Циньаньдянь было тихо и тесно; сквозь западное окно косо пробивался послеполуденный теплый свет, и на синем кирпичном полу лежала узкая полоска золотистого сияния. Алтарь в центре стоял в идеальном порядке: слева — Дин царя Вэня, справа — сосуд в форме обезьяны, в самом центре — Государственная печать, а рядом с ней, с правой стороны, покоился пятицветный Духовно-Ценный Нефрит. Ярко-желтая парча заставляла нефрит и печать излучать мягкое, едва заметное сияние, отражающееся друг в друге.
Сняв сапоги, Цяньлун опустился на плетеный коврик и, подняв глаза, сначала пристально посмотрел на оба сокровища. Государственная печать несла в себе мандат на тысячи ли завоеваний и карательных походов, отчего казалась холодной и тяжелой; Духовно-Ценный Нефрит хранил все нежные привязанности его юности, будучи мягким и лучистым. Холодное и теплое сливались воедино, точно так же, как в самом императоре одновременно уживались и оковы Поднебесной, и упрямые личные привязанности. Тихо прошептав про себя восемь иероглифов с печати, он закрыл глаза и выровнял дыхание.
В первые дни сидения в тишине суетные мысли в голове бурлили, словно кипящая каша: остатки не усмиренных до конца мятежных селений в Мяоцзяне, доклады о недостаче в министерстве финансов, образы ушедших из жизни Сянъюнь и Цинвэнь, а также непрекращающийся кашель Фуча во дворце Чанчуньгун — всё это сменяло друг друга, кружась в водовороте. И чем сильнее он пытался силой подавить эти мысли, тем сильнее становился внутренний хаос. Каждый раз, когда палочка благовоний догорала, он ощущал лишь ломоту в пояснице и ногах, а в мыслях не было ни малейшего намека на успокоение.
На четвертый вечер Ло Цзиньюань сам пришел к дверям павильона. Не заходя внутрь, он остановился на пороге и мягко подсказал:
— Когда Ваше Величество сидит в тишине, не нужно пытаться изгнать из сердца мирские заботы. Когда возникают суетные мысли, просто наблюдайте за ними со стороны, позволяйте им рождаться и угасать самим по себе. Не хватайтесь за них руками и не пытайтесь их нарочно прогнать — со временем ум и дух сами придут в равновесие.
Закрыв глаза, Цяньлун молча слушал, запечатлевая каждое слово в своем сердце. Он постепенно научился отпускать навязчивые мысли: известие о победе в Мяоцзяне проносилось в сознании, и он позволял ему уплыть; образ кашляющей Сян Юй возникал перед глазами, но он больше не погружался в пучину скорби; а придворные споры казались ему лишь проплывающими мимо облаками. Шли дни и месяцы, и со временем время одной палочки благовоний стало уходить на то, чтобы полностью успокоить дух.
Самосовершенствование не мешало решению государственных дел. Однажды в начале весны Цяньлун повелел князю Чжуан Юньлу, князю Го Юньли, Ээрты, Чжан Тинъюю и Чжу Ши — пяти главным сановникам — собраться в теплых покоях дворца Яньсиньдянь.
Пятеро сановников выстроились в ряд по обе стороны, и атмосфера в зале была тяжелой. Кончиком пальца Цяньлун придерживал свиток с собственноручным указом, разложенным на столе:
— Сегодня я созвал вас всех лишь для того, чтобы обсудить одно дело — освобождение моего четырнадцатого дяди Юньти и десятого дяди Юньжэна, долгие годы находившихся под стражей.
Как только эти слова прозвучали, в зале воцарилась абсолютная тишина. Князь Чжуан Юньлу первым сложил руки в поклоне и предостерег:
— Четырнадцатый дядя в свое время пошел против воли покойного императора, и его заточение было личным решением прошлого государя. Если освободить его внезапно, это может вызвать споры и толки при дворе.
Покойный император сохранил им жизни в то время, оставив лазейку для искупления вины и начала новой жизни, — голос Цяньлуна был ровным, но не допускающим возражений. — Я взошел на престол, управляя Поднебесной с помощью милосердия и доброты. Но слова милосердие и доброта никогда не были пустой болтовней или потворством, это шанс исправить свои ошибки, даруемый людям. Они провели под стражей больше десяти лет, и годы стерли их заносчивость и злобу, поэтому я хочу дать им шанс начать всё сначала.
Князь Го нахмурился и спросил:
— А если после освобождения они вновь затеют смуту, что тогда делать?
— Тогда их снова отправят под стражу, — Цяньлун повернулся лицом к дворцовой стене за окном. — Пока не отпустишь человека на свободу, невозможно наверняка узнать, изменилось ли его сердце.
Чжу Ши почтительно склонился в поклоне и предложил:
— Раз дело касается ритуалов императорского рода, быть может, сначала стоит тайно отправить надежных людей разузнать об их словах и поступках за последние годы, проверить их истинные помыслы, а уже после утверждать порядок их обустройства?
Цяньлун кивнул в знак согласия:
— Проверка необходима, но само освобождение — вопрос решенный. Вы вместе обсудите правила их обустройства: нужно не только сохранить им лицо, но и предотвратить возможные беспорядки, чтобы всё было учтено с обеих сторон.
Пятеро высших сановников приняли указ и удалились. Цяньлун взял кисть и дописал указ: освободить и Юньти, и Юньжэна; вопросы их трудоустройства и обустройства Совету князей и сановников поручено разработать незамедлительно.
Меры по проявлению милосердия к императорскому роду следовали одна за другой, и на императорский стол легло еще одно старое дело: вопрос о принадлежности к императорскому клану потомков Ацины и Сэсихэ. Девять министров и чиновники высших рангов горячо спорили в зале заседаний: одна партия настаивала на том, чтобы по старой традиции императорского рода завязать им желтые кушаки, другая же просила разжаловать их в клан «красных кушаков» на том основании, что те были осуждены за тяжкие преступления, и чиновники ведомств один за другим подавали мемориалы, вступая в ожесточенные споры.
Цяньлун пролистал стопку толстых докладов, не выказав и тени гнева. Он прекрасно понимал, что когда Юнчжэн в свое время сурово лишил их записей в клановых списках, это было вынужденной мерой из-за тогдашней обстановки при дворе; но теперь, когда страна обрела прочный мир и стабильность, если навеки вымарать потомков Святого Предка из нефритовых списков клана, потомки непременно станут упрекать императора в черствости. И строгость, и мягкость были лишь средствами для укрепления государства, и найти нужную грань он должен был сам.
Он опустил кисть и начертал резолюцию: даровать им красные кушаки по старому примеру Канси, внести в нефритовые списки клана, а вопросы содержания и обеспечения их владений поручить Императорскому клановому управлению разработать отдельно. В тот самый миг, когда он ставил точку, в глубине его души всплыло давнее наставление прошлого императора: со временем все дела находят свое окончательное решение.
Милости и награды для членов императорского рода сыпались одна за другой: младшему брату Фухуэю, умершему в детстве, посмертно пожаловали титул принца крови первого ранга; усердный и старший по возрасту князь удела Люй был возведен в ранг принца крови первого ранга; прилежный Юньси получил титул принца крови второго ранга, а младший Юньци — титул бэйлэ; в Шэньцзине была построена новая школа для клана, а разосланный сборник «Наставления и изречения Святого Предка» обязал всех детей императорского рода заучивать наизусть ежедневно; потомкам же свергнутого наследного престола Юньжэна выделили отдельные резиденции и полностью обеспечили их содержание. Каждый раз, когда кто-нибудь из старых сановников пытался чинить препятствия, ссылаясь на то, что те являются потомками опального наследника или преступников, Цяньлун лишь спокойно отвечал:
— Они — кровь Святого Предка.
В середине третьего месяца из Шэньцзиня прибыл секретный доклад генерала. В нем говорилось, что по дороге к месту ссылки Юньти вел себя смирно и тихо, а в пути справлялся лишь о здоровье и жизни императора. Цяньлун долго читал этот свиток. Тем же вечером, погрузившись в молчаливое сидение в Циньаньдяне, он мысленно вернулся к тому дню в своей юности, когда впервые увидел, как его четырнадцатый дядя в гневе удаляется прочь, и обиды нескольких поколений императорской семьи медленно рассеивались вместе с ароматом сандала. Когда медитация подошла к концу, сумерки уже укутали все дворцы, а издалека из дворца Чанчуньгун то и дело доносились редкие звуки слабого кашля, тяжело сжимающие его сердце.
Стоявший за дверью Гао Юньцун тихо напомнил о возвращении во дворец. Цяньлун медленно поднялся на ноги и, проходя мимо алтаря, кончиками пальцев легко коснулся теплой поверхности Духовно-Ценного Нефрита. Распри в Поднебесной и роковые обиды клана еще можно было уладить с помощью одного лишь императорского указа, но от тяжкого недуга дорогого сердцу человека мандат Небес не защитишь никакими человеческими силами.
Вернувшись во дворец и даже не присев отдохнуть, он велел евнухам принести горы запечатанных старых архивов. Вспомогательный столик в покоях Яньсиньдяня был полностью завален «Истинными записями Тай-цзуна», делами князя Жуй времен Шуньчжи и записями, связанными с Хун Чэнчоу. При мерцающем свете свечей он страница за страницей вчитывался в описания походов за Великую стену и установления столицы при регентстве, пока не перевернул страницу «Истинных записей Ши-цзу» за седьмой год правления Шуньчжи, где его взгляд уперлся в четкие черно-белые строки:
«В день *цзи-мао* регент созвал совет князей и высших сановников и в тот же день взял в жены госпожу Борджит, законную супругу князя Су Юй-ге».
Вот откуда пошло то самое распутное стяжательство, о котором говорится в «Сне в красном тереме».
http://bllate.org/book/22736/2409106
Готово:
