На её плече висел рюкзак, похожий на дамскую сумочку, и во всём её облике сквозило стремление следовать всем правилам — это проявлялось не только в пальто, сумочке и аккуратных женственных ботиночках, но и в том, как были уложены её волосы, напоминавшие прическу девушки из девятнадцатого века. Это меня разочаровало. Я ожидал чего-то более жесткого, дикого, мрачного. По крайней мере, не такой банальности. Если они принимают к себе столь заурядных людей, то я, пожалуй, нахожусь здесь лишь потому, что сам ужасно зауряден.
Она отворила дверь на вершине лестницы, и мы вошли в большую комнату: с одной стороны — наклонная крыша и три больших окна, с другой — книжный шкаф между двумя дверьми. Посередине стояли столы, сдвинутые подковою. Там сидели три человека. Перед ними на полу стояли двое мужчин. Один, высокий и худощавый, в костюме с закатанными рукавами, смотрел прямо на нас и улыбался. На его шее я заметил золотую цепочку, а на пальцах — несколько колец. Другой был пониже ростом, тоже в пиджаке, пуговки которого так натягивались на животике, что казалось, будто ткань вот-вот лопнет; он быстро бросил на нас взгляд и тут же потупился. Оба носили бороды. Первому было около тридцати пяти, второму, скрестившему руки на груди, — примерно тридцать.
Вид у них был слегка напряженный, в том смысле, что от них исходило ощущение полного нежелания находиться здесь в эту самую минуту. Но они изо всех сил старались показать обратное.
— Добро пожаловать, — произнес худощавый. — Раннер Ховланд.
Я пожал ему руку и назвал свое имя.
— Юн Фоссе, — бросил второй, выговорив имя так быстро, словно выплюнул его.
— Садитесь пока, — сказал Раннер Ховланд. — Если хотите выпить чего-нибудь, в кофейнике есть кофе, а в соседней комнате — вода.
Говоря это, он переводя взгляд то на нее, то на меня, а едва закончив фразу, тут же отводил глаза. Голос его слегка дрожал, словно ему действительно требовалось взять себя в руки, чтобы произнести эти слова. При этом он производил впечатление человека проницательного, который знает нечто такое, чего не знают остальные, и потому отводит взгляд, чтобы посмеяться над нами в самом сокровенном уголке души.
— Я еще не читал ваших книг, — обратился я к нему, — но раньше я работал учителем, и у нас в школе использовали один ваш учебник.
— О, как странно, — ответил он. — Я никогда не писал учебников.
— Но на нем было ваше имя, — сказал я. — Я абсолютно уверен: Раннер Ховланд, верно?
— Совершенно верно, но учебников я всё равно не писал.
— Однако я собственными глазами видел.
Он улыбнулся.
— Быть того не может, разве что у меня завел призрачный двойник.
— Я уверен в этом, — сказал я, но, сообразив, что дальнейшие споры бессмысленны, положил сумку на стул, подошел к кофеварке, вытащил из стопки крошечный пластиковый стаканчик и наполнил его кофе. Я же видел его имя, в этом я был абсолютно уверен. Почему он упорно отказывается в этом признаться? Разве написать учебник для начальной школы — это позор? Или как раз наоборот?
Я сел, закурил сигарету и пододвинул пепельницу. Сидевшая по другую сторону стола женщина средних лет с темными волосами наблюдала за мной. Когда наши взгляды встретились, она улыбнулась.
— Эльсе Карин, — представилась она.
— Карл Уве, — ответил я.
Рядом с ней сидела девушка и что-то читала. Ей было, пожалуй, лет двадцать пять; ее длинные светлые волосы были туго стянуты в хвост, так же туго натянута кожа на лице, а маленький правильный рот придавал ей суровый вид. Она бросила на меня быстрый взгляд, в котором я отчетливо прочел глубочайшее недоверие, и это лишь усилило ее строгий образ.
В стороне сидел парень примерно того же возраста — высокий и тощий, с маленькой головкой, крупным кадыком и несколько выпяченными вперед губами, в его облике сразу угадывалась какая-то истовая, заурядная правильность.
— Кнут, — произнес он. — Рад познакомиться.
В дверях появились еще двое: парень с окладистой бородой и в очках, одетый в красную клетчатую рубашку дровосека, короткую светло-голубую куртку с воротником и узкие коричневые вельветовые брюки — на мой взгляд, он смахивал на подсобного рабочего из магазина подержанных комиксов или чего-то в этом роде. Рядом с ним шла невысокая девушка в свободной черной косухе, черных брюках и тяжелых черных ботинках. Волосы у нее тоже были черными, и за те пару секунд, что я на них смотрел, она успела дважды тряхнуть головой, откидывая челку назад. Однако рот у нее был чувственный, а глаза — черными, как угольки.
— Петра, — бросила она, отодвигая стул.
— А я Шетиль, — произнес он, опуская взгляд и виновато улыбаясь столу.
Она дважды быстро моргнула, обнажив в усмешке зубы, что выглядело почти как издевка.
Мне не хотелось пялиться на людей, поэтому я уставился на просторный просвет между крышами, за которым виднелся фьорд, а на другом берегу — причал с остовом какого-то ржавого судна.
Дверь снова отворилась, и вошла женщина лет тридцати или тридцати пяти, худая, излучавшая какую-то матовую серость, но глаза у нее были живыми и лучистыми.
Я прихлебнул кофе и снова перевел взгляд на темноволосую женщину.
Все ее черты были столь точеными и четкими, но аура казалась жесткой, почти жестокой.
Она посмотрела на меня, я улыбнулся, но в ответ она не улыбнулась. Я покраснел, с силой затушил сигарету в пепельнице, достал блокнот и аккуратно положил его перед собой на стол.
— Кажется, все в сборе, — произнес Раннер Ховланд и вместе с Юном Фоссе направился в дальний конец комнаты, где на стене висела доска. Они сели.
— Мы не будем ждать Сагена? — спросил Фоссе.
— Давайте подождем еще пару минут, — ответил Ховланд.
Как бы то ни было, я был здесь самым младшим, гораздо младше остальных. Где-то я читал, что в Норвегии средний возраст дебютирующего писателя — чуть за тридцать. Мне же вот-вот должно было исполниться двадцать. Но остальные все-таки вписывались в рамки: Петра, Кнут, Шетиль. Им было около двадцати пяти. А темноволосой — неужели уже сорок? Во всяком случае, одета она была как сорокалетняя: широкие рукава, крупные серьги. И при этом — облегающие брюки. Тонко выщипанные брови. Яркая, агрессивная помада на узких губах. О чем вообще она может писать?
А та девушка, Нина? Ее лицо казалось таким мягким, будто растворяющимся в окружающем пространстве: бледная кожа, темные круги под глазами, водопад светлых волос. Наверняка она пишет лучше остальных, но, с другой стороны, насколько вообще хорошо можно писать?
В дверях появился невысокий мужчина — должно быть, это и был Саген. На нем была синяя зимняя шапка с «ушами», коричневая кожаная куртка, синяя рубашка и темно-коричневые вельветовые брюки. Черные кудрявые волосы, небольшая лысина и круглый животик.
— Простите за опоздание, — сказал он, отворил правую дверь, торопливо скрылся за ней, а когда вернулся, куртки и шапки на нем уже не было, и он сел на место.
— Что ж, тогда мы можем начинать? — обратился он к остальным. Ховланд уперся руками в сиденье стула, Фоссе сидел, скрестив руки и глядя себе под ноги. Оба кивнули, и Саген поприветствовал нас. Он рассказал о том, как зарождалась школа, чьей это было идеей и как она воплотилась в жизнь, о том, что идет уже второй год ее существования, и что учиться здесь — великая честь. Нам напомнили, что мы были отобраны из более чем семидесяти претендентов, а преподаватели входят в число лучших писателей страны. Он попросил Фоссе и Ховланда взять слово, и те рассказали об учебном плане. На этой неделе мы будем разбирать тексты, которые прислали при подаче заявлений, делать это будем на общих собраниях. Затем последует блок поэзии, после чего — проза, драматургия и публицистика. Между ними будут вкрапления практических занятий по письму и лекции приглашенных преподавателей. Один из них, Ойстейн Лёрн, будет вести самые разные занятия и в целом станет, наряду с Ховландом и Фоссе, основным преподавателем. Весной нас ждет более долгий период самостоятельного творчества, а перед самым окончанием учебы мы должны будем представить крупную рукопись и получить на нее рецензию. Методика обучения строится на том, что преподаватели сначала излагают теорию, а затем переходят к практическим заданиям и детальному разбору текстов. Речь пойдет вовсе не об истории литературы, — неожиданно произнес Юн Фоссе; это были его первые слова за всё время, — они хотят, чтобы тексты для разбора и обсуждения относились преимущественно к недавнему периоду, то есть к эпохе модерна или постмодерна.
http://bllate.org/book/22732/2408751
Готово:
