Международный конкурс пианистов Фереде, площадка отборочного тура в Японии.
Молодые музыканты в строгих костюмах поднимались по ступеням к входу в концертный зал. Поскольку внутри была запрещена любая фото- и видеосъемка, многие журналисты расположились снаружи, ведя прямые трансляции.
— Этот конкурс проводится каждые пять лет начиная с 1927 года и пользуется огромным авторитетом в мире фортепианной музыки, — молодая журналистка в деловом костюме уверенно вещала на камеру. — Многие прославленные пианисты в свое время завоевывали здесь высшие награды. Благодаря спонсорской поддержке правительства Польши призовой фонд для победителей составляет сто тридцать пять миллионов иен! Мы находимся на последнем этапе японского отборочного тура. Успешно прошедшие его участники отправятся в Варшаву, чтобы сразиться с лучшими пианистами мира, а те, кто войдет в шестерку финалистов, откроют для себя двери в элиту мирового исполнительского искусства.
Она перевела дыхание и продолжила:
— В этом году среди участников много талантливой молодежи. Самому младшему всего шестнадцать, самому старшему — двадцать девять, так что здесь собрались сильнейшие представители нового поколения Японии! О, посмотрите, девушка в белом платье — это Табата Юко, выпускница Токийского университета искусств. На прошлом конкурсе она успешно прошла в третий тур. Интересно, каких результатов она добьется на этот раз?
— Погодите… это же Такамия Кэнъити! — глаза журналиста, заядлого любителя фортепианной музыки, загорелись. — Для многих это имя может прозвучать незнакомо, ведь Кэнъити всего шестнадцать, он едва прошел возрастной ценз. Два года назад, в свои четырнадцать, он занял второе место на Международном конкурсе пианистов в Хамамацу и буквально прославился в одночасье. Правда, потом о нем почти ничего не было слышно — говорят, из-за слабого здоровья он был вынужден взять перерыв. Его наставницей является госпожа Хамаи Миса, чье имя, несомненно, известно каждому — она настоящая жемчужина японской фортепианной школы на международной арене.
Журналист, у которого список участников был на руках еще с утра, наигранно вздохнул:
— Что ж, сегодня нас ждет настоящий праздник музыки. С нетерпением жду начала!
Одинокого юношу быстро окружили репортеры с камерами. Иншань Бу прикрыл рот рукой, закашлялся и прохрипел голосом, словно набитым песком:
— Прошу прощения, я не могу говорить. Интервью не даю.
Он ускорил шаг, поднимаясь по лестнице. Его фигура, удаляющаяся в спешке, вызвала у журналистов лишь снисходительные улыбки.
Проследовав в отведенное для участников помещение, Иншань Бу предъявил сотрудникам удостоверение личности Такамии Кэнъити и получил пропуск.
Местные музыканты в большинстве своем были знакомы друг с другом: двадцатилетние ребята либо вместе учились в консерваториях, либо пересекались на различных конкурсах. Они сбивались в небольшие группы, оживленно переговариваясь. Конечно, были и те, кто готовился к выходу: они сидели на стульях у стены, погруженные в медитацию, перебирая пальцами по коленям и мысленно проигрывая сложные пассажи, чтобы настроиться на нужный лад.
Сам Такамия Кэнъити редко появлялся на подобных мероприятиях. Изучив список участников, он не нашел ни одного знакомого лица и велел Иншань Бу действовать по своему усмотрению.
Иншань Бу с радостью занял место в углу и закрыл глаза, имитируя отдых — на самом деле, это была лишь поза, призванная отвадить желающих завязать светскую беседу.
— О, госпожа Хамаи, здравствуйте!
Услышав шум приветствий, Иншань Бу открыл глаза. У стола регистрации стояла высокая женщина в облегающем платье цвета верблюжьей шерсти, с длинными синими волосами. В руках она держала сумку-тоут, а на груди красовался бейдж участника. Она с улыбкой кивала конкурсантам, а затем, обведя взглядом комнату, остановилась на лениво прислонившемся к стене шатене. Ее взгляд на мгновение стал мягким, прежде чем она отвела глаза.
Хамаи Миса была наставницей Кэнъити. Иншань Бу уже собрался подойти и поздороваться, но увидел, что эта прекрасная и элегантная женщина, не проронив ни слова, развернулась и ушла.
Иншань Бу: ?
Он достал телефон и отправил сообщение Кэнъити: Твоя учительница только что заходила в комнату отдыха. Почему она посмотрела на меня и ушла?
Такамия Кэнъити: Она только что прислала сообщение. Сказала, что у меня ужасный вид, и велела отдыхать, если чувствую себя плохо. А еще отчитала, чтобы я не увлекался показухой на сцене, а больше внимания уделял чувствам. Ха-ха-ха!
Иншань Бу: …
Такамия Кэнъити: Я редко участвовал в крупных конкурсах, забыл, что судьям не положено контактировать с участниками. Хотя строгих правил нет, но то, что учительница не говорит со мной перед выступлением — это ради моего же блага.
Иншань Бу: О, ради твоего же блага.
Они оба, учитель и ученик, оказались на редкость понимающими.
Иншань Бу подумал, что мир пианистов не так уж велик, и все прекрасно знают, кто чей ученик. Впрочем, эта женщина явно придерживалась строгих правил.
Иншань Бу: Так даже лучше.
Такамия Кэнъити: Не нервничай, просто представь, что идешь насладиться музыкой. Я изучил их биографии, они все очень сильны! Так хочется увидеть это вживую!
Иншань Бу огляделся: Кажется, участникам нельзя сидеть в зрительном зале.
Такамия Кэнъити: На самом деле можно. Думаю, никто не любит, когда перед выступлением сбивают его ритм.
Звукоизоляция между комнатой отдыха и сценой была не лучшей — это делалось для того, чтобы ожидающие могли следить за ходом выступлений. Поэтому, когда конкурс начался, в комнате отчетливо слышались звуки рояля. Некоторые участники поспешно достали шумоподавляющие наушники или беруши. Иншань Бу ради интереса записал несколько фрагментов и отправил Кэнъити. Спустя долгое время пришел ответ.
Такамия Кэнъити: Потрясающе!
Такамия Кэнъити: Я тоже хочу показать, на что способен.
Ты только что говорил про показуху, помнишь, что сказала учительница?
Иншань Бу задумался, не зная, как утешить этого бедного ребенка, и ответил: У тебя будет шанс.
Но собеседник, похоже, быстро пришел в себя и вскоре снова начал донимать его сообщениями: Я нашел прямую трансляцию конкурса! Буду смотреть на себя со стороны, так жду этого!
Иншань Бу: …
В этот момент он почувствовал, что этот беспечный парень напоминает избалованную, глуповатую куклу.
Время шло, один за другим участники покидали комнату отдыха. Помещение пустело, лишь звуки музыки продолжали висеть в воздухе. Взглянув на время, Иншань Бу вышел в закулисье. Из-за кулис он видел спину девушки, выступавшей перед ним — она как раз играла второе из пяти произведений.
Внезапно случилось непредвиденное. Девушка пошатнулась, ее пальцы попытались удержать ритм, но через несколько секунд раздались фальшивые ноты.
Только тогда жюри поняло, что что-то не так. Когда из-под клавиш раздался резкий диссонанс, сотрудники за кулисами закричали:
— Беда! Срочно врача!
Все бросились на сцену, укладывая девушку на пол для осмотра.
На таких конкурсах всегда дежурили профессиональные медики, поэтому Иншань Бу не стал вмешиваться. Он отошел в тень и лихорадочно начал обдумывать план действий.
У каждого участника было достаточно времени, организаторы не ограничивали длительность исполнения. Однако, чтобы соответствовать уровню конкурса, почти все стремились играть как можно быстрее, особенно в этюдах, где легко продемонстрировать технику, не искажая нотный текст.
Японский отборочный тур был не таким строгим, как польский финал. После каждого выступления сотрудники протирали клавиши, ведущий объявлял следующего участника, и время начала выступления зависело от того, как быстро освобождалась сцена.
Иншань Бу сразу понял: график его выхода сдвинулся.
Стоя в тени, он написал Вермут: Произошла заминка, предыдущая участница потеряла сознание. Не знаю, как изменится время моего выхода.
Вермут ответила быстро: Импровизируй. Мне нужно время.
Он так и знал.
Иншань Бу потер веко, которое дергалось с самого утра. Он чувствовал, что случится что-то непредсказуемое. Раньше он списывал это на ранний подъем, но жизнь не упустила случая дать ему под дых.
Он начал считать: поскольку персонал был обучен, время между выступлениями обычно было фиксированным. Вчера они суммировали длительность всех произведений в программе, и по расчетам до его выхода оставалось около двадцати двух минут. Если девушка придет в себя и сможет продолжить, он будет в безопасности.
В противном случае ему придется выйти на сцену раньше и «импровизировать» под светом прожекторов, оставшись один на один с роялем.
Он даже не мог позволить себе потерять сознание, как предыдущая участница — по крайней мере, до тех пор, пока Вермут не закончит дело. Иначе государственный министр заподозрит неладное, уйдет или попытается прорваться на сцену, чтобы как отец проявить беспокойство о состоянии Кэнъити.
Любой из этих сценариев помешал бы Вермут.
Конечно, был и другой вариант: отказаться от участия до выхода на сцену. Это позволило бы сохранить лицо Кэнъити, ведь всем известно, что у него слабое здоровье, и даже учительница не стала бы его винить.
Но это выглядело бы как трусость перед лицом трудностей.
Иншань Бу не хотел провала. Это была его первая настоящая миссия в Организации. Пусть это не был его звездный час и успех не принес бы ему особого расположения, но провал гарантированно оставил бы след в его досье. Ответственность лежала целиком на нем, даже если причиной стала случайность.
К тому же, один гениальный пианист, наблюдающий за трансляцией, ждал, когда увидит свое лицо на экране.
В тени за кулисами шатен скрестил руки на груди, его взгляд был холодным. На сцене, под светом прожекторов, царил хаос. Занавес разделял два мира: мир суеты и мир покоя, свет и тьму.
Санитары с носилками пронесли мимо него девушку, которой оказали первую помощь, и отправили в машину скорой помощи. Сцену привели в порядок. Черный рояль блестел в лучах прожекторов, кожаный стул был отодвинут на нужную ширину, словно безмолвно приглашая следующего исполнителя.
Если бы настоящий пианист стоял здесь, глядя из темноты на великолепный Стейнвей, он бы несомненно почувствовал прилив вдохновения. Любовь к музыке, впитанная с молоком матери, заставила бы его рваться в бой.
Но здесь стоял лишь самозванец.
— Следующий участник — Такамия Кэнъити. Его программа: первое произведение, Этюд опус 10 номер 4, «Поток»…
Иншань Бу выключил таймер на телефоне. На экране светилось 3:55.
Он вышел на четыре минуты раньше графика — ровно на длину одного произведения.
Сдав телефон сотрудникам, он поправил манжеты, посмотрел на рояль и сделал первый шаг под свет прожекторов.
Встав у инструмента, он поклонился невидимой в темноте публике, затем с невозмутимым видом отрегулировал стул. Те, кто знал Кэнъити, могли бы заметить, что его движения были в точности как у настоящего Такамии. Даже Хамаи Миса, сидевшая в жюри и не сводившая глаз с шатена, не смогла бы найти отличий.
Сев, юноша протянул руки к клавишам. Прошло десять секунд, прежде чем он взял первую ноту:
До.
Неожиданно он сыграл восьмиоктавную гамму До-мажор.
Хамаи Миса слегка нахмурилась. Вермут беззвучно выдохнула. А Такамия Кэнъити, смотревший трансляцию перед монитором, горько усмехнулся и закрыл глаза рукой, хотя все равно подглядывал сквозь пальцы.
У многих участников были свои ритуалы перед выступлением. Если они не занимали много времени, жюри относилось к ним снисходительно. Зрители в зале решили, что исполнитель просто настраивается, и только участники операции знали истинную причину.
Ведь Иншань Бу умел играть только гамму До-мажор!
Вермут взглянула на часы. Из-за того, что выступление началось раньше, время пребывания министра в зале сократилось. Она начала действовать, как только получила сигнал, и каждая секунда, которую Иншань Бу выигрывал на сцене, была для нее шансом.
Ее пальцы летали над электронным устройством, она игнорировала сообщения на другом телефоне с вопросом, нужно ли отключать питание.
Еще немного времени, всего две минуты…
После гнетущей тишины сцену внезапно взорвали стремительные и яростные звуки музыки, словно обрушившийся поток бурной реки!
http://bllate.org/book/22546/2381831
Готово:
