Император в последние дни был занят делами Северных Границ и уже несколько вечеров подряд не вызывал наложниц. В эту ночь луна, прохладная, как вода, серебрилась на мощеных дорожках Императорского сада, и Император неожиданно направился в Беседку Цзиньшу.
Внутри Беседки Цзиньшу Тун Цзыгэ при свете лампы всецело погрузился в чтение. Тусклый, мерцающий свет свечи освещал его слегка бледное лицо.
Услышав тихий шорох двери, он поднял взгляд и, увидев Императора, невольно всем телом задрожал, так что свиток чуть не выпал у него из рук.
Он торопливо отложил книгу, в растерянности поднялся, колени у него подкосились, и он рухнул прямо на пол. Не смея даже поднять голову, он дрожащим голосом произнес:
— Ваше Величество… Зачем Ваше Величество пожаловали?
Император размеренным шагом приближался, и драгоценная мантия издавала при каждом движении легкий шуршащий звук. Он остановился перед Тун Цзыгэ, слегка опустив голову, и его взгляд упал на коленопреклоненную фигуру. Помолчав мгновение, он неторопливо заговорил:
— Я в эти дни был занят государственными делами и обделил тебя вниманием.
Тун Цзыгэ охватил страх, и он торопливо проговорил:
— То, что Ваше Величество трудитесь на благо государства — великое счастье для Поднебесной. У вашего слуги не смеет быть обид, я лишь молю о здравии драгоценного тела Вашего Величества.
Его лоб почти касался пола, а руки судорожно сжимали край одежды так, что костяшки пальцев побелели.
Император легко взмахнул рукой, приказывая ему подняться:
— Встань. Я пришел сегодня лишь в поисках минутного покоя. Хотя у меня уже есть план противодействия событиям на Северных Границах, предстоит еще множество приготовлений, и я чувствую себя истощенным и душой, и телом.
С этими словами он прошел к стоявшему неподалеку стулу и опустился на него, слегка прикрыв глаза и массируя виски.
Тун Цзыгэ осторожно поднялся, но по-прежнему не смел прямо смотреть на Императора и лишь тихо спросил:
— Ваше Величество, неужели на Северных Границах начались военные действия?
Он знал, что его положение ничтожно и ему не подобает вмешиваться в государственные дела, но сейчас приходилось поддержать разговор, чтобы не допустить неловкого молчания.
Император открыл глаза и взглянул на него, похоже, не гневаясь за излишнюю дерзость, и медленно произнес:
— Еще нет, но скоро. Император Да Ци теряет терпение.
Император слегка нахмурился, в его взгляде промелькнули тяжесть и тревога, и он продолжил:
— В последние годы мощь Да Ци неуклонно росла. Ее император преисполнен амбиций, давно зарится на наши границы и то и дело устраивает провокации. Нынешние волнения на Северных Границах, боюсь, не обходятся без тайного подстрекательства со стороны Да Ци: они жаждут чужими руками проверить наши силы и слабости, чтобы отыскать удобный момент для масштабного вторжения.
В душе Тун Цзыгэ бушевали мысли, и он подсознательно хотел высказать свои соображения и взгляды на происходящее на Северных Границах — эти мысли неслись в его голове, словно сорравшиеся с привязи конуси.
Однако в тот же миг в его памяти громом прозвучали суровые и строгие наставления дворцовой наставницы: Помни, что задний дворец не должен вмешиваться в политику, не смей ради минутного удовольствия накликать беду. Эти слова, словно холодные кандалы, мгновенно запечатали рвущиеся наружу реплики. Его губы слегка задрожали, но в конце концов он крепко сжал рот.
Цзун Тинлин отчетливо заметил малейшее изменение в выражении лица Тун Цзыгэ и его нерешительность. В его сердце шевельнулось любопытство и недоумение, и он небрежно бросил:
— Что ты хотел сказать? Говори. Я дарую тебе прощение и не стану карать за твои слова.
Тун Цзыгэ глубоко вздохнул, выпрямился на коленях и, потупив взор, произнес:
— Ваше Величество, ваш слуга… ваш покорный слуга слышал, что Да Ци обладает мощной армией и поистине грозным противником. Главная забота и в то же время уязвимое место нашего войска сейчас — это запасы продовольствия и их планирование. Не зря говорят: «Прежде чем двинуть войска, запаси зерно». Продовольствие — основа любого похода, и если его не хватит, сколь бы блестящими ни были элитные отряды, им не выдержать долгой войны.
Император слегка кивнул, знаком подзывая его продолжать.
— Ваше Величество, Цзинчжоу лежит на юге. Хоть его флот и славится на всю округу, одной лишь силой флота не восполнить нехватку продовольствия. На юге изобилуют дожди, реки и озера переплетаются, а почвы плодородны. Можно сперва сосредоточиться на ирригационных работах: мобилизовать народ на расчистку русел рек и укрепление дамб, чтобы обеспечить надежное орошение полей и защитить их от наводнений.
В Цзинчжоу и окрестных землях, пригодных для земледелия, следует широко развернуть распашку земель, завезти скороспелые, засухоустойчивые и высокоурожайные сорта риса — такие как тямпа, и внедрить передовые методы выращивания и пересадки рассады, дабы поднять урожайность. На юге богаты водные ресурсы, можно поощрять рыбаков увеличивать улов и заниматься заготовкой рыбы впрок как подспорье к основному армейскому пайку. К тому же горные леса изобилуют дичью и плодами, их тоже можно собирать и перерабатывать, разнообразя армейский рацион.
Тун Цзыгэ поднял глаза и, заметив, что на лице Императора нет недовольства, продолжил:
— Кроме того, необходимо выстроить строгую и эффективную систему хранения и доставки продовольствия. В стратегически важных точках следует возвести крупные зернохранилища — например, круглые амбары из кирпича и камня с дощатыми полами для защиты от сырости, а в стенах проделать вентиляционные отверстия и снабдить их противомоскитными сетками, чтобы зерно хранилось должным образом.
Что касается перевозок, то, задействуя водную сеть юга, следует построить специальные суда для доставки зерна — прочные и вместительные, — а также организовать профессиональные артели гребцов и бурлаков, дабы обеспечить беспрепятственное плавание хлебных караванов.
В то же время нужно проложить сухопутные маршруты подвоза продовольствия, учредить почтовые станции, снабдив их достаточным количеством повозок, лошадей и работников, чтобы наладить смешанное водно-сухопутное сообщение и позволить зерну во время войны быстро и безопасно достигать фронта.
Можно вывесить в народе указы с призывом к талантливым людям, свежим в земледелии и искусным в управлении складами и перевозками, доверить им важные посты и щедро одарить, дабы побудить их отдать все силы делу обеспечения армии.
Лишь при изобилии продовольствия и его упорядоченном распределении наше войско обретет надежный тыл в противостоянии с Да Ци, найдет способ разбить врага и защитит мир и покой нашей державы.
Таковы скромные мысли вашего покорного слуги, и я молю Ваше Величество о снисхождении…
Выслушав речь Тун Цзыгэ, Цзун Тинлин надолго погрузился в молчание.
Его пронзительный взгляд не отрывался от стоявшего на коленях Тун Цзыгэ, облаченного в изысканные одежды наложницы: тончайший шелк и узорчатая ткань мягко мерцали в отсветах свечей.
Жемчужные заколки, искусно вплетенные в волосы, гармонировали с алыми цветами, а висящие на ушах серьги покачивались при малейшем движении, рассыпая мелкие искры света.
И тем не менее этот самый человек так легко и свободно рассуждал перед ним о государственных планах и стратегических замыслах.
Он перевел взгляд на книгу, которую Тун Цзыгэ читал только что — ею оказалась Наставления женщинам.
Уголки губ Цзун Тинлина тронула многозначительная улыбка, а в голосе прозвучали нотки иронии и испытующий тон:
— Обладая столь широким кругозором и великими помыслами, почему моя любимая наложница читает это?
Тун Цзыгэ слегка опустил голову, его лицо оставалось спокойным и покорным, и он негромко произнес:
— Раз уж ваш покорный слуга вошел во дворец, мое тело принадлежит императорскому роду. Дворцовые устои суровы и преступать их нельзя, поэтому я считаю их высшим законом и прилежно изучаю, дабы блюсти себя подобающим образом и не совершать ошибок.
Цзун Тинлин холодно усмехнулся, и в этом смешке таился глубокий смысл:
— А ты быстро ко всему привыкаешь.
Сердце Тун Цзыгэ сжалось, но он ответил с прежним хладнокровием:
— То, что Ваше Величество не покарали мою семью — величайшая милость. Ваш слуга глубоко потрясен и не знает покоя. Я думаю лишь о том, чтобы всеми силами и преданно служить Вашему Величеству, отдавая крупицы своих сил в благодарность за великую доброту.
В глазах Цзун Тинлина мелькнул огонек интереса, и он с легкой улыбкой произнес:
— О? И как же ты отблагодаришь?
С этими словами он протянул длинную руку и рывком поднял с колен Тун Цзыгэ. Тот от долгого стояния на коленях лишился силы в онемевших ногах и, качнувшись, рухнул ему в объятия.
Цзун Тинлин тут же притянул его за талию, склонил голову и вперил в него жаркий взгляд:
— И как же моя любимая наложница собирается услужить мне, м?
Его низкий, бархатистый голос таил легкий намек на двусмысленность, а горячее дыхание овевало ухо Тун Цзыгэ, мгновенно окрасив его щеки румянцем.
Цзун Тинлин слегка подался вперед, его дыхание — горячее и будоражащее — приблизилось к Тун Цзыгэ. Сначала его губы едва ощутимо коснулись мочки уха Тун Цзыгэ, и это нежнейшее прикосновение, подобное легкому мановению пера, заставило тело Тун Цзыгэ мгновенно напрячься.
Затем его губы медленно переместились к изящной серьге, оставив на ней невесомый, как поцелуй стрекозы, след, сопровождаемый тихим шепотом:
— Очень красиво.
Тун Цзыгэ до боли закусил губу, пытаясь с помощью этой боли сохранить каплю рассудка. Его пальцы судорожно вцепились в край чайного столика так, что костяшки побелели.
Книга Наставления женщинам, лежавшая до этого сбоку, в пылу страсти была задета и с глухим стуком упала на пол, словно безмолвный протест против происходящего нарушения приличий.
А слезы Тун Цзыгэ в этот момент уже не удавалось сдерживать — они хлынули из глаз. Капли покатились по щекам и упали на столик, оставив темные влажные пятна.
— Отныне ты можешь приходить в Зал Услаждения Сердца и участвовать в обсуждении государственных дел рядом со мной.
Эти слова прозвучали в тишине ночи особенно резко.
У Тун Цзыгэ мгновенно прорвало плотину слез, и они заструились по щекам.
Разве это чего-то стоит?
Неужели вся его искренность, все великие помыслы свелись лишь к подобной «милости», несущей в себе лишь унижение?
Он желал добиться законного положения при дворе и в этом дворце благодаря истинным талантам и знаниям, а не становиться постельной принадлежностью Императора, расплачиваясь унижением собственного тела за право так называемого «обсуждения дел».
Но Цзун Тинлин ничего не понимал и еще воображал, будто оказывает великое благодеяние.
http://bllate.org/book/22353/2342722
Готово:
