Тянь Ци плакала так горько и безутешно, что Цзи Хэн лишь спустя мгновение смог прийти в себя. Он с сомнением спросил:
— Ты притворяешься или взаправду?
Тянь Ци не удостоила его ответом, лишь кое-как утерла слёзы рукавом, а другой рукой запахнула одежду и туго затянула на талии. Цзи Хэн видел, как она съежилась, а её плечи мелко дрожали, словно от невыносимого страха. Хоть он ничего и не понимал, ему стало невыносимо жаль её. Цзи Хэн осторожно прижал Тянь Ци за плечи и тихо уговорил:
— Ну всё, хватит плакать, всё в порядке.
Однако Тянь Ци никак не могла остановиться, лишь всхлипывала. Ей хотелось унять рыдания, но слёзы всё текли и текли. Страх, обида, злость и боль, которые она больше семи лет прятала на самом дне своего сердца, прорвались наружу в один миг. Словно при прорыве дамбы на Хуанхэ, эту бурю было не остановить — оставалось только ждать, пока поток иссякнет и всё стихнет само собой.
Цзи Хэн просто смотрел, как Тянь Ци горько плачет. Чем горше она рыдала, тем сильнее щемило его сердце — боль была такой острой, будто её сжали железными пальцами. Помимо жалости, его точило чувство вины: эта маленькая извращенка заливается слезами так горько, потому что это он довёл её до плача. Цзи Хэн почувствовал себя несколько подавленным. Он притянул Тянь Ци к себе в объятия, двигаясь так бережно, словно прикасался к хрупчайшему фарфору:
— Ну тише, не плачь. От твоих слёз моё сердце разрывается на куски.
Заметив, что в объятиях Цзи Хэна Тянь Ци не выказывает ни малейшего сопротивления, он наконец-то немного успокоился. Его объятия были широкими и тёплыми. Прижавшись щекой к его груди и слушая ровный, чуть сбитый стук крепкого сердца, Тянь Ци почувствовала, как её натянутые до предела нервы постепенно отпускают. Словно сорванная ряска обрела корни, а перекати-поле нашло приют. Стоит человеку найти опору, как он тут же позволяет себе расслабиться и проявить слабость, а пережитые некогда обиды раздуваются вдвое сильнее. Пусть Тянь Ци уже понемногу успокоилась, но стоило ей вспомнить прошлые унижения, как она снова принималась всхлипывать, утыкаясь лицом в грудь Цзи Хэна и щедро размазывая слёзы по его одежде.
Цзи Хэну оставалось лишь гладить её по спине и мягко утешать:
— Ну будет, будет, не плачь. Больше не будем баловаться, ладно?
Хотя в словах его сквозило неизбежное сожаление.
Тянь Ци и сама смутилась:
— П-прости...
— Ничего, лишь бы ты перестала плакать, — горько усмехнулся Цзи Хэн.
Подумать только, разве он никогда раньше не видел плачущих людей? Бывали и такие, кто рыдал куда страшнее и надрывнее. Почему же именно слёзы этой маленькой извращенки вынести невозможно? Воистину, непутёвая девчонка.
Тянь Ци постепенно уняла слёзы. Вспомнив, какой устроенный ею только что переполох, она почувствовала стыд и глубокую растерянность. На самом деле, прошло столько времени, что она уже почти научилась смотреть на случившееся с холодным сердцем. Но одно конкретное воспоминание она сознательно запирала в дальнем углу памяти, а сегодня его внезапно всколыхнуло похожее зрелище — вот её и накрыл приступ безутешного горя, который она не смогла сдержать.
Убедившись, что буря улеглась, Цзи Хэн наконец перевёл дыхание. С недоумением он спросил:
— Тянь Ци, неужели тебе... настолько не нравится подобное?
Как можно было испугаться до такой степени?
Тянь Ци покачала головой:
— Император, когда мне было одиннадцать лет, сорвать с меня одежды пытались силой, поэтому только что...
Не успела она договорить, как лицо Цзи Хэна заволокло грозовыми тучами, во взгляде мелькнула ледяная тьма и убийственная жажда, а от всей его фигуры повеяло могильным холодом. Чутко уловив перемену в его настроении, Тянь Ци осеклась и подняла на него глаза, изумленно выдохнув:
— Император?
— Кто это был? — холодно бросил он.
— А?
— Кто посмел покуситься на твою честь?
— Это... они уже мертвы.
— Сдохли ли они как следует? Где их закопали?
— Я не знаю...
Лицо Цзи Хэна осталось прежним, жестоким:
— Таких тварей следует выкопать и развеять их прах по ветру.
Тянь Ци невольно передернуло от озноба.
Колеблясь, Цзи Хэн спросил вновь:
— Кроме того, что с тебя сорвали одежды, они... сделали с тобой ещё что-нибудь?
— Нет, они как раз пытались раздеть меня, когда... умерли.
В ту ночь погибло слишком много людей. Вспомнив об этом, Тянь Ци снова покачала головой, и из её глаз брызнули слёзы, исказив лицо от боли.
Понимая, как тяжело Тянь Ци, Цзи Хэн больше не стал заставлять её ворошить прошлое. Он легко похлопал её по спине и произнёс:
— Ладно-ладно, давай больше не будем об этом.
Тянь Ци торопливо утерла слёзы:
— Простите, Император, я... я потеряла над собой контроль...
На самом деле вид сорвавшейся Тянь Ци принёс Цзи Хэну странное, тонкое удовлетворение. Уж перед другими-то эта маленькая извращенка наверняка держит лицо — лишь с ним она позволяет себе не скрывать самую глубокую и горькую боль. Впрочем, входит ли этот самый «другой» в число тех, о ком думал А-чжэн?
Цзи Хэн пошарил по карманам, извлёк на свет Божий измятый в лепёшку оберег и протянул Тянь Ци со словами:
— Объясни-ка мне это?
— Император, разве это не тот оберег, что ваш слуга преподнёс вам? Если он вам не по душе, можете выбросить.
Обязательно ли было мять его вот так перед тем, как ей показывать?
— Тот, что ты подарила мне, я храню в целости и сохранности. А этот — Ван Нина. Не ты ли ему его вручила?
— Я, — честно кивнула Тянь Ци.
Цзи Хэн опасно прищурился.
Тянь Ци поспешила оправдаться:
— Я купила шесть штук, а мне в придачу дали ещё один. Всё равно девать их было некуда, вот я и раздала людям. Как раз в тот день повстречала Ван Нина и отдала ему...
На душе у Цзи Хэна скребли кошки. С одной стороны, радовало, что оберег А-чжэна шёл бонусом «купи шесть — один в подарок», но с другой — бесило, что эта маленькая извращенка накупила аж целых шесть штук, и вовсе не для него с Жуи. Недовольно прикусив мочку уха Тянь Ци, он потребовал:
— Ну а из этих шести о ком ты вспомнила в первую очередь?
Тянь Ци тут же сориентировалась:
— Конечно же, о вас! Остальным-то я их просто за деньги купила, а тот, что достался вам, ваш слуга выпросил, отбив двести усердных поклонов.
Цзи Хэн горделиво усмехнулся и прошептал:
— Хоть совесть у тебя есть.
Тянь Ци заметила перевязанную марлей кисть:
— Император, вы ранены?
— Да. И всё из-за тебя.
С этими словами Цзи Хэн нарочно размотал повязку, являя взору Тянь Ци ещё не заживший, устрашающий шрам — исключительно ради того, чтобы маленькая извращенка пожалела его посильнее.
И Тянь Ци действительно испугалась за него. Бережно поддерживая руку Цзи Хэна, она сморщила нос. Глаза после недавних слёз всё еще саднили, а вид окровавленной плоти заставил её окончательно расклеиться — слёзы брызнули из глаз с новой силой. Всё вокруг заволокло соленой пеленой.
Капли скатывались по щекам и одна за другой капали прямо на рану Цзи Хэна.
Цзи Хэн: «...» Слёзы-то солёные, попадать ими в открытую рану — удовольствие ниже среднего...
И всё же, как ни было больно, он не отдернул руку, лишь легко дрогнул пальцами. Поддерживая его ладонь, Тянь Ци склонила голову и с закрытыми глазами осторожно коснулась губами жуткого пореза.
Цзи Хэн чувствовал, как адски горит рука и как сладко замирает сердце. Глядя на то, как мелко трепещут её ресницы, похожие на покрытые росой травинки, он подумал, что, судя по всему, он окончательно и бесповоротно пропал в руках этой маленькой извращенки.
Хотя вслух он пообещал больше не бередить её душевные раны и не заводить разговор о прошлом, Цзи Хэн твёрдо решил докопаться до истины: разыскать тех негодяев, что обидели Тянь Ци, недобитых добить наверняка, а тех, кто уже на том свете, выкопать и выставить трупы на посмешище. Раз Тянь Ци упомянула, что те подонки внезапно погибли на полпути, значит, дело пахло нераскрытым убийством, и расследовать его должно быть не так уж сложно.
Итак, прежде всего нужно выяснить, откуда Тянь Ци родом.
Цзи Хэн и сам порядком любопытствовал: в какой же семье мог вырасти подобный экземпляр? Он отдал приказ Управлению внутренних дел поднять личное дело Тянь Ци, заведённое при поступлении во дворец. В таких бумагах обычно фиксировались самые базовые сведения о евнухах: уроженцем каких мест является, кто родители, чем промышляли, каким по счёту ребёнком в семье родился, сколько у него братьев и сестёр, в каком возрасте был оскоплен, через чьи руки прошёл, кто поручился за него и тому подобное.
Евнухи из Управления внутренних дел провозились весь день, перевернули архивы вверх дном, но предстали перед Цзи Хэном с пустыми руками:
— Докладываю Императору: удалось отыскать дела всех евнухов в Императорском дворце, пропала лишь та папка, что принадлежала Тянь Ци.
Пропала?
Цзи Хэн нахмурился:
— Потеряли по небрежности или кто-то умыкнул?
Посланник не смел утаивать правду и выложил всё как на духу:
— Те бумаги хранятся в одном месте, посторонние туда обычно не заглядывают. Вряд ли это случайная потеря.
Иными словами, дело целенаправленно украл кто-то из своих.
По правде говоря, догадка звучала странновато: кому взбредёт в голову красть из Управления внутренних дел досье на евнухов? Разве что в бумагах этого конкретного евнуха содержалась какая-то из ряда вон выходящая информация, либо же... Цзи Хэн моментально подумал о Цзи Чжэне. Этот паршивец вполне мог стащить бумаги ради Тянь Ци.
Цзи Хэн почувствовал легкую головную боль и велел как следует разобраться, чьих это рук дело. Впрочем, особой надежды он не питав: евнухи привыкли лентяйничать и пренебрегать службой, а в архиве вечно кто-то шастает — выявить вора вряд ли удастся. А если бумаги и впрямь уволок Цзи Чжэн, попытайся он вернуть их силой, ещё неизвестно, увенчается ли затея успехом. И уж точно он не станет во второй раз шантажировать брата мертвецами ради подобной чепухи.
Да и ладно, в конце концов, записи там всё равно самые скудные и поверхностные. Он и сам может расспросить Тянь Ци, думал Цзи Хэн. Ему ужасно хотелось послушать, какой предстает эта маленькая извращенка в глазах других людей, поэтому он велел привести её наставника Динь Чжи и лучшего друга Ван Мэна, чтобы допросить обоих с пристрастием.
По правде говоря, и Дин Чжи, и Ван Мэн относились к категории людей узкой специализации, а вот в житейской мудрости изрядно хромали. Дин Чжи расписывал Тянь Ци как цветок необычайной красоты, Ван Мэн — как дивный лотос. Хоть Цзи Хэн и не почерпнул из их речей никакой полезной информации, от мысли, что Тянь Ци так высоко ценят, гордость в его груди поднималась выше, чем если бы хвалили его самого. Довольный император щедро осыпал обоих наградами.
Оба слуги так ничего и не поняли и ушли восвояси, озадаченно прижимая к груди серебро.
Когда Тянь Ци вернулась вечером, ей показалось, что Император смотрит на неё как-то странно — с лучезарной улыбкой, будто набрёл на потерянную казну или объелся сластей. Чувствуя себя виноватой, она поскребла затылок:
— Император, что с вами?
Цзи Хэн, улыбаясь, промолчал, подхватил её на руки и зашагал в спальню.
Тянь Ци: «...»
События недавних дней ещё свежи были в памяти, и если бы Император снова сорвался с цепи и полез срывать с неё одежды... От этой мысли Тянь Ци отчаянно забилась в его руках.
Понимая, чего именно она опасается, Цзи Хэн успокоил её:
— Не бойся, принуждать тебя я не стану. Я буду ждать, пока ты сама не захочешь этого.
На следующее утро был выходной, и раннего утреннего доклада не предвиделось, но Цзи Хэн поднялся ни свет ни заря — сегодня у него были другие дела.
Как раз миновала Середина осени, и стояла та самая освежающая осенняя пора, которая идеально подходит для смотра войск. Три великие столичные армейские группировки лагерем стояли в пятидесяти ли от столицы и являлись элитой всей Великой Ци. Уж заведено было: каждую осень император отправлялся на смотр этих войск, но при желании мог нагрянуть туда в любой день, стоило лишь заблагорассудиться.
Кое-как перекусив и облачившись в доспехи, предназначенные исключительно для Сына Неба, Цзи Хэн закинул за спину лук, приладил меч и вышел за порог. Стройный, с длинными ногами, он в латах выглядел совершенно иначе, чем в драконьей мантии — от него веяло суровой, величественной решимостью. В сочетании с красивым лицом молодой полководец казался воплощением отваги и преданности отечеству. Даже Тянь Ци купилась на эту внешность: стоя у дверей Дворца Цяньцин, она провожала его взглядом и про себя отмечала, что внешность бывает обманчива, а верить чужим личинам и вовсе смертный грех...
От Императорской конюшни уже подвели статного жеребца масти чистейшего снега. Опираясь рукой о круп коня, Цзи Хэн оглянулся. Бросив взгляд поверх толпы на застывшую Тянь Ци, он едва заметно улыбнулся ей и тут же отвернулся. Он знал, что Тянь Ци смотрит ему вслед, а взгляд её полон нежности, точно провожает на чужбину мужа... Погрузившись в далёкие раздумья, Цзи Хэн рассеянно взобрался в седло и потому не сразу заметил странность в собственном теле.
Собираясь на смотр, он изначально хотел прихватить с собой Тянь Ци, но, к сожалению, та не умела держаться в седле, да и вряд ли бы они поехали вдвоём на одной лошади на глазах у изумленной публики. Шэн Аньхуай же ездить верхом умел, потому и сопровождал государя.
Как и положено стражникам, Шэн Аньхуай получил право сесть в седло лишь за городской стеной. Поначалу процессия не могла позволить себе быструю езду прямо на улицах столицы, но, миновав ворота, всадники во всю прыть помчались к лагерю трёх армий.
У ворот лагеря их уже ждали высокопоставленные военачальники. После взаимных приветствий Цзи Хэн спешился и под их проводничеством направился в расположение войск.
Хотя войн сейчас не вели и облачаться в тяжелые латы нужды не было, государев смотр требовал подобающего почтения, так что многие облачились в доспехи.
На фоне глухого лязга железа и трения пластин Цзи Хэн вдруг отчетливо расслышал тихий перезвон колокольчиков.
Он остановился, навострив уши, — перезвон смолк. Стоило ему сделать шаг — и он раздавался вновь.
Мало кто на плацу обладал столь же тонким слухом; лишь старый генерал Сун, командующий тремя армиями, озадаченно переспросил:
— Не слышит ли Ваше Величество серебристый звон?
Цзи Хэн: «...»
В этот момент до него дошло, откуда этот звук.
Он заявился на войсковой смотр с бубенчиком, подаренным Тянь Ци...
Будучи императором, Цзи Хэн обладал толстой кожей — порой настолько, что это изумляло. Но сейчас, столкнувшись с донельзя нелепой ситуацией, он испытал редкое чувство жгучего стыда и досады.
Вояки привыкли говорить прямо: заметив помрачневшее лицо государя, они тут же пали ниц, полагая, что настроение правителя испортилось из-за слов генерала Суна. Переглянувшись, они тут же зашушукались: мол, у кого там привязаны гремящие безделушки, немедленно сыщите и сорвите, что за срам — являться на государев смотр с бубенцами!
Цзи Хэн с совершенно каменным выражением лица наблюдал за их совещанием, прервав его, впрочем, до того, как они успели вынести вердикт. Милостивый и великодушный государь изъявил волю не гневаться на этот пустяк, и шествие продолжилось. Цзи Хэн старательно подстраивал шаг под общую поступь, дабы никто не догадался, что звук исходит от него самого...
Добравшись до лагеря, Цзи Хэн объявил, что желает отдохнуть в пустой палатке и велел никому не следовать за ним. Разумеется, военачальники тут же исполнили приказ.
Очутившись внутри, Цзи Хэн кинулся расстёгивать одежду, жаждая избавиться от проклятой игрушки. Назло ему именно сегодня наряд словно ополчился против хозяина: пояс завязался намертво, словно коварная змея, и сколько он ни дёргал, узел не поддавался. К тому же, чем сильнее он торопился, тем сильнее всё запутывалось. Всегда невозмутимый Сын Неба покрылся испариной и наконец, от злости закусив губу, выхватил из ножен кинжал.
Резать кушак нельзя — потом не объяснишь, почему вдруг понадобилось кромсать одежду... Решив действовать иначе, он собрался проделать аккуратную прорезанную дырочку в штанах, разрезать крепящую бубенчик шёлковую нить изнутри, а затем просто вытряхнуть его наружу через штанину.
Каков хитрец, а?
С этими мыслями Цзи Хэн оттянул ткань на штанах и занёс острие.
В этот самый момент в палатку ввалился Шэн Аньхуай — он всего-навсего хотел осведомиться, не желает ли государь испить чаю. Но стоило ему переступить порог, как он узрел картину: император занёс кинжал прямо над собственным пахом, а глаза его безумно сверкают.
Шэн Аньхуай: «!!!»
Это зрелище стало самым кошмарным за всю его долгую жизнь. Спотыкаясь и совершая дикие прыжки, он бросился к Цзи Хэну, рухнул на колени, обеими руками вцепился в занесённую руку правителя и срывающимся от отчаяния голосом возопил:
— Император!
Поскольку всё внимание Цзи Хэна было приковано к злосчастному бубенчику, он не заметил приближения евнуха. Раздвоенное прерванным делом раздражение вылилось в короткий приказ:
— Убирайся.
Шэн Аньхуай не ушёл бы и под страхом смерти:
— Император! Ваша священная плоть принадлежит государству и народу, умоляю, одумайтесь!
Пусть евнух вёл себя излишне дерзко, двигало им искреннее беспокойство. Цзи Хэн попытался его успокоить:
— Пустяки, рука у меня твёрдая.
— !!!
Пожилой евнух залился горючими слезами:
— Государь! Если вы чем-то недовольны — бейте нас, браните, предайте казни, дайте выход гневу, но зачем же калечить себя?! Коли вам так приспичило лишиться мужской силы, позвольте сперва снести голову старому рабу!
Цзи Хэн: «...»
Старый дурень решил, что он собрался оскопиться...
Являться на смотр с погремушками — куда больший позор, чем оскопление, и объяснять происходящее Цзи Хэн вовсе не собирался. Он молча швырнул кинжал на пол:
— Вон!
Шэн Аньхуай поспешно подобрал оружие. Искренняя забота о монархе придала ему безрассудной храбрости: он знал, что даже перед лицом смерти обязан исполнить долг. Евнух указал на императорский меч:
— Быть может, и это слуга заберёт на хранение?
Не дождавшись ответа, Шэн Аньхуай сам с отчаянной решимостью отстегнул государев меч, заодно прихватив из колчана все стрелы. Тщательно обыскав палатку на предмет колюще-режущих предметов, он наконец удалился с чувством выполненного долга.
А Цзи Хэн сидел, ссутулившись, обхватив голову руками и продолжая безуспешно ковыряться с поясом. Наконец, не найдя иного выхода, он снова рявкнул:
— У меня нужда!
Шэн Аньхуай стремглав приволок новёхонький ночной горшок, под предлогом чего помог государю распустить ремень и был немедленно выдворен вон.
С назойливой проблемой было покончено. Сверля свирепым взглядом позванивающую безделушку, Цзи Хэн прошипел:
— Ну погоди, маленькая извращенка, вернусь — я с тобой расправлюсь.
Сам же бубенчик, несмотря на всю свою ненависть к нему, выбрасывать не стал — сунул за пазуху. Маленькая вещица была выполнена безупречно: материал шнура определить на глаз не удавалось, но цвет сиял чистотой, а прочность ткани выдавала дорогую вещь. На серебряном шарике был выбит узор — смутно знакомый, но Цзи Хэн никак не мог вспомнить, где именно он его видел. Казалось, воспоминание это лежало на самом дне туманного детства.
Пока Цзи Хэн из последних сил боролся со злополучным колокольчиком, Тянь Ци болтала с ватагой евнухов в лавке Баохэ, не подозревая о буре государева гнева. Раз уж Император уехал из дворца, а ей не нужно было дежурить во Двореце Цяньцин, она с лёгким сердцем упорхнула в город. Вчерашнюю печать она благополучно сбыла за восемьдесят лямов серебра, заработав на перепродаже чистыми тридцать. Тянь Ци радостно тискала монеты в рукаве, ломая голову, где бы их спрятать понадежнее, чтобы Император опять не отобрал.
Младшие евнухи, как водится, засыпали Тянь Ци комплиментами, а затем плавно перешли к славному прошлому лавки Баохэ, постепенно коснувшись фигуры Чэнь Уюна. И пусть Чэнь Уюн слыл законченным негодяем (по официальному приговору), в деле скупки антиквариата ему не было равных — глаз у него был намётан железно. Как бы ни порицали его нравственные качества, в этом вопросе все вынужденно поднимали большие пальцы в знак уважения. Подвиги Чэнь Уюна были делом занимательным, и компания оживленно перемывала ему косточки, пока Тянь Ци, отгородившись от болтовни, молча попивала чай.
В разгар беседы доселе молчавший Фан Цзюнь вдруг выдал:
— Торопиться...
На него никто не обратил внимания, и он повторил:
— Торопиться... — причем с заметным хэнаньским акцентом.
Один из евнухов толкнул его в бок:
— Приспичило — ступай в нужник, здесь-то чего причитаешь?
Фан Цзюнь принялся массировать виски, отчаянно мотая головой:
— Тороплюсь, тороплюсь, торо... плюсь... — всё с тем же выговором.
— Да чтоб ты лопнул от спешки! — хор недовольных собрался уже вытолкать его за дверь.
Тянь Ци поспешно остановила их и переключилась на Фан Цзюня:
— Ты хочешь сказать «найти... Цзи», верно?
Фан Цзюнь кивнул:
— Цзи... Цзи...
Тянь Ци выволокла его в самый угол и, вцепившись в воротник, потребовала:
— Цзи Цинъюнь?
Глаза Фан Цзюня вспыхнули, и он закивал:
— Найти Цзи Цинъюня!
Пальцы Тянь Ци сжались на его вороте ещё сильнее. В упор глядя на него, она глухо процедила:
— Это Чэнь Уюн велел тебе отыскать Цзи Цинъюня?
Фан Цзюнь снова кивнул:
— Да.
— Он приказал тебе убить Цзи Цинъюня, верно?! — Голос Тянь Ци дрожал от ярости, она из последних сил сдерживалась, чтобы не съездить этому дурню кулаком в морду.
Фан Цзюнь покачал головой и нахмурился:
— Не убить. Захватить. Евнух Чэнь велел мне... захватить Цзи Цинъюня.
Какой там захватить — самое настоящее убийство, да ещё и всей семьи!
От злости лицо Тянь Ци побелело. Оглядевшись по сторонам, она подхватила стоявшую ближе всего скамейку, вскинула её обеими руками и принялась охаживать Фан Цзюня со злостью, перемежая удары проклятиями. Спустя пару ударов она разревелась, продолжая одновременно лупить обидчика и заливаться слезами.
Фан Цзюнь забился в угол, закрыв голову руками, и даже не пытался дать сдачи.
Привлеченные шумом товарщи бросились разнимать драчунов. Решив, что причиной стала обычная ссора из-за пустяка, они усадили Тянь Ци на стул и принялись её успокаивать. Тянь Ци сидела с каменным лицом, никого не слушая, и лишь сверлила Фан Цзюня взглядом острых клинков.
Фан Цзюнь сидел на полу, брошенный всеми. Подняв голову, он коснулся лба — кожа была разбита, и струйка крови стекала по щеке, капая на доски. Он не обращал внимания на рану, растерянно глядя на Тянь Ци. Заметив её злобный взгляд, он, сам не зная почему, почувствовал странную, острую тоску.
Встретив этот растерянный, пугливый взгляд Фан Цзюня, Тянь Ци вдруг ощутила невыносимую тоску. Её заклятый враг стоял прямо перед ней, но он стёр всё из памяти, оставив её одну барахтаться в этом безумии, словно помешанную.
Немного переведя дух, она велела Фан Цзюню следовать за ней в соседнюю гостиную. Кровь на его лбу уже свернулась корочкой, но зловещая багровая полоса через всё лицо делала его устрашающим. Потеря памяти не означала, что он окончательно лишился ума: видя реакцию Тянь Ци, он смутно догадывался о чём-то:
— Я... я сотворил нечто ужасное?
Тянь Ци вперила в него взгляд:
— Неужели ты действительно ничего не помнишь?
Фан Цзюнь опустил голову:
— Прости.
— Если и вправду сожалеешь, напряги мозги и вспомни! Мне нужно знать, кто, кроме тебя, был замешан.
Фан Цзюнь кивнул, а затем робко уточнил:
— Что... что я натворил?
Тянь Ци процедила сквозь зубы:
— Вот сядь и думай.
Когда грозный Цзи Хэн вернулся в Дворец Цяньцин, Тянь Ци ещё не объявилась. Беспокойно шагая из угла в угол по кабинету, он мысленно перебирал десятки способов наказать девчонку и тут же отбрасывал их один за другим. Бранить её было жалко, а бить — тем более. Единственным действенным методом оставалось разве что лишить жалованья, но у этой маленькой извращенки и так за душой гроша ломаного не осталось, так что придётся, пожалуй, просто вычитать из будущих выплат, размышлял Цзи Хэн.
Мысли его постепенно свернули в сторону вчерашней нежности, плавно перетекая к той самой удивительной особенности анатомии Тянь Ци — её гладкому, аккуратно остриженному низу.
Цзи Хэн никак не мог взять в толк: как же евнухи справляют малую нужду после оскопления? Неужели как женщины? Но тогда в чём вообще разница...
Чем дольше он размышлял, тем сильнее разгоралось его любопытство. Заметив подле себя Шэн Аньхуая, он поинтересовался:
— Скажи-ка, как именно вас, евнухов, оскопляют?
Шэн Аньхуай в этот момент пребывал в состоянии наивысшей боевой готовности. Услышав подобные речи от государя, он воспринял их как прямой сигнал тревоги. «Ай-яй-яй, государь всё ещё грезит самокастрацией!» — с тоской подумал он.
Не дождавшись ответа от остолбеневшего евнуха, Цзи Хэн терпеливо повторил вопрос:
— Отвечай мне, как проводят эту процедуру?
— Император! — Шэн Аньхуай с криком бросился к ногам Цзи Хэна, падая на колени и вцепляясь в его полы. — Если не ради себя, так умоляю, пощадите Вдовствующую императрицу! Она день и ночь ждет не дождётся наследников престола, вы же не можете добровольно отрезать собственные корни!
— Тьфу! Идиот!
В сердцах Цзи Хэн оттолкнул его ударом ноги:
— Вон отсюда!
Поняв, что вновь вызвал гнев монарха своими верными речами, Шэн Аньхуай поспешил удалиться, но перед уходом прихватил висевшую на стене кабинета пару парадных мечей.
Он искренне переживал за императорское мужское достоинство, опасаясь действовать в открытую, дабы не подтолкнуть правителя к непоправимому шагу в порыве гнева. Спрятав клинки в укромном месте, он принялся нервно нарезать круги по галерее дворца Цяньцин, ломая голову над тем, как отговорить государя. Главная беда заключалась в том, что он совершенно не понимал, с какой стати Император вдруг воспылал столь странной страстью — во что бы то ни стало стать евнухом...
Мечась вокруг да около, словно муравей на раскаленной сковороде, Шэн Аньхуай вскинул голову и вовремя заметил возвращающуюся Тянь Ци. Поспешно поманив её к себе, он встревоженно вопросил:
— Матушка моя Тянь Ци, выручай, у меня к тебе поручение!
Шэн Аньхуай схватил Тянь Ци за руку и сквозь слёзы и причитания выложил всё о том, что Император вознамерился оскопить себя. Выслушав его, Тянь Ци испугалась:
— С какой это стати Императору вдруг захотелось лишить себя мужского достоинства?
— Да откуда мне знать? — Шэн Аньхуайтёр слезу в уголке глаза платком. — Если ты не знаешь, то и подавно никто не узнает. Подумай хорошенько, с чего вдруг на него такое помутнение рассудка нашло?
Тянь Ци согнула указательный палец и пару раз поскребла им кончик подбородка:
— Скажу тебе правду: наш Император — человек с придурью, вечно у него семь пятниц на неделе.
Шэн Аньхуай уже готов был хвататься за соломинку, и сейчас в его голосе прозвучало некоторое доверие:
— И что же делать?
— Может... пойти к Ван Мэну, пусть поставит ему иглы? — Тянь Ци слепо верила в целительное искусство Ван Мэна.
Шэн Аньхуай тоже почесал подбок, подражая Тянь Ци:
— Как насчет того, чтобы ты сначала попыталась его отговорить? Если не получится, тогда придумаем что-нибудь еще.
Тянь Ци замялась, но всё же кивнула:
— Ладно, я сначала попробую, но гарантий не даю.
Хотя она высказалась так неуверенно, Шэн Аньхуай был глубоко тронут.
Тогда Тянь Ци вошла во Дворец Цяньцин и отыскала Императора в кабинете.
http://bllate.org/book/22267/2330930
Готово:
