— Сейчас я нахожусь во дворце, и если в какой-то день мне захочется навестить матушку-настоятельницу, увидеться с ней будет не так-то просто.
Цзян Яо ответила с прохладцей:
— Вся жизнь, проведенная в глубоком дворце — пустая трата времени.
— Вашему Величеству больше не нужно меня отговаривать.
Дождавшись, пока Хуаньси закончит упаковывать вещи и заберет их с собой, Цзян Яо взошла вместе с ней на легкую лодочку и удалилась, не оглядываясь.
Пока они не добрались до уединенного морского острова.
Хуаньси и верные телохранители споро принимались за разбор вещей, как вдруг обнаружили сундук, доверху набитый свитками с картинами, и подошли за инструкциями к Цзян Яо.
— Свитки? — Цзян Яо не сразу вспомнила, что именно там хранилось, и последовала за ними.
Все картины внутри казались донельзя простыми — настолько, что верилось с трудом: неужели в бытность императрицей Цзян Яо тратила большую часть своего отдыха на изображение подобных персонажей?
Если говорить точнее — служанок.
Поливающие цветы, подметающие дорожки, собирающие утреннюю росу — здесь нашлись самые разные позы в дворцовых нарядах, за одним исключением: у всех фигур на свистках отсутствовали черные и белые точки глаз и контуры лиц.
Казалось, будто она просто машинально бросала случайный взгляд в окно во время отдыха, а затем, обернувшись, набросала эти рулоны.
Цзян Яо долго всматривалась, улавливая в каждом росчерке туши искреннее усердие, но так и не смогла припомнить, почему в ту пору предавалась столь пресной скуке.
Она взмахнула рукавом и бросила:
— Сожгите их.
Нынешняя жизнь Цзян Яо не шла ни в какое сравнение с дворцовой, уход за подобными полотнами требовал слишком хлопотных условий, да и заставлять слуг возиться с ними не хотелось — проще было отказаться от всего разом.
Окружающие переглянулись, но, зная ее непреклонный нрав, не смели возражать и послушно унесли свитки на костер.
Картинка застыла в этот самый миг.
Главный Бог довольно прищурился и обратился к стоявшему рядом Главной Системе:
— У хозяина 1000286 установлена особая связь с этими мирами, выполнить задание не составит труда; в то же время, стоит лишь пробудить сознание Сына Мира, как возникнет конфликт между ее личностным восприятием и волей самого мира, что чревато огромным риском его полного уничтожения.
— Перемотай к моменту прибытия хозяина в прошлое.
Он щелкнул пальцами.
Не понимая до конца мотивов, Главная Система подчинилась и перенесла их в тот миг, когда Хуа Байхэ только появилась в мире и встретилась с Цзян Яо.
— Вычлени колебания сознания Сына Мира: от самого рождения и вплоть до этого отрезка, — приказал Главный Бог.
В следующую секунду Главная Система озадаченно произнесла:
— Зафиксировано пробуждение самосознания Сына Мира, чьи колебания начались ровно с появлением хозяина.
В глазах Главного Бога мелькнула едва уловимая тень:
— Прежде она пребывала в мертвенном оцепенении, но перемены начались в ту самую минуту, как та перешагнула порог. Не хочешь угадать, в чем причина?
Главная Система долго сомневалась, пытаясь анализировать ситуацию с точки зрения человеческих поведенческих паттернов, после чего ошеломленно выдала:
— Неужели... она знакома с хозяином?
— Исключено. Хозяин — коренная жительница мира 1111, уровень технологического развития планет которого, способных породить разумную жизнь, крайне низок и даже не дотягивает до второй ступени, так что пересечение с миром 4455 для нее невозможно.
— Дать ответ на этот вопрос не представляется возможным.
Услышав заключение Главной Системы, Главный Бог мимолетно улыбнулся.
Он произнес:
— Я и сам толком не знаю, в чем дело.
Помолчав, Главный Бог добавил:
— Но очевидно, что хозяин 1000286 — персона особенная. Усиление контроля над ней поможет ей лучше справиться с заданием, не так ли?
Главная Система долго молчала, а затем заговорила вновь:
— Однако это идет вразрез с условиями заключенного с ней контракта.
Мужчина усмехнулся:
— Пункты контракта гласят, что в чрезвычайных обстоятельствах хозяин обязан подчиняться приказам Системы Перемещений — и сейчас как раз тот самый особый случай, о котором я говорю.
— Требуется ли особая отметка в реестре? — вновь осведомилась Главная Система.
При наличии особой пометки необычная природа Хуа Байхэ неизбежно привлечет внимание Космической Воли, наблюдающей за Главными Богами.
— Нет, пока не нужно. Подождем завершения задания в следующем мире. Если она справится блестяще, надзор можно будет аннулировать — сочтем это за излишнюю меру предосторожности с моей стороны, — бросил он и закрыл глаза, напустив на себя вид столь же бесстрастный, сколь и при исполнении служебных обязанностей.
Главная Система задумалась: когда воля курирующего Главного Бога вступала в противоречие с Волей Вселенной, у нее имелся собственный свод приоритетных инструкций.
И все же она тихонько внесла происходящее в реестр.
……
Внезапно обремененная принудительным наказанием, Хуа Байхэ почувствовала, что ей требуется передышка, чтобы прийти в себя.
— Вообще-то, я давно хотела сказать...
Она перевела взгляд на Систему.
Система как раз изучала показатели выполнения прошлой миссии Хуа Байхэ, лихорадочно соображая, как избавить ту от взыскания, и потому вполглаза велела собеседнице выкладывать всё, что наболело.
Хуа Байхэ облизала нижнюю губу:
— Короче говоря, в том моем покемоне... что именно было в том шаре, который бросил соперник?
Не успела она договорить, как свирепое выражение лица Системы заставило ее мгновенно захлопнуть рот.
— Я тут из последних сил копаюсь в отчетах по прошлому миру, а ты вздумала расспрашивать меня про шары с покемонами? — полыхнувший в его глазах гнев казался способным зажарить Хуа Байхэ прямо на месте до состояния шашлыка.
Хуа Байхэ так и подмывало кивнуть в ответ, но она боялась уморить этого помощника, а следующий на замену мог оказаться не столь разговорчивым, так что ей пришлось с сожалением притушить исследовательский зуд и постараться не выказывать скуку чересчур явно:
— Ну и что ты там выкопал?
— Я перематываю мировую линию. Выясняется, что это Цзян Яо подмешала кое-что в то лекарство, что ты дала. — Мужчина взмахнул рукой в воздухе, и перед ними зафиксировался момент, когда Цзян Яо прятала добавку в фарфоровый пузырек.
Хуа Байхэ протяжно и лениво произнесла «угу», отреагировав донельзя равнодушно.
Система:
— Ты что, догадалась заранее?
Хуа Байхэ моргнула:
— Да нет же. Если б я догадалась, разве стала бы упускать сто миллионов?
Конечно же, сразу придумала бы способ спасти императрицу.
Система:
— Тогда почему ты такая невозмутимая?.. — Создавалось впечатление, будто это евнух суетится больше императора.
Хуа Байхэ почесала щеку и уточнила:
— А ты видел хоть кого-то, кто после сдачи экзаменов и оглашения всех результатов бежал бы обратно проверять ответы?
Системе на это оказалось нечего возразить.
Попытка Хуа Байхэ посмотреть мультики в пространстве для отдыха была пресечена на корню. Бросив еще один взгляд на застывший профиль Цзян Яо, безупречный под любым из трехсот шестидесяти пяти углов, она решила немного скорректировать свои развлекательные планы:
— Кстати, ты же раньше говорил, что я могу просматривать сцены из пройденных миров, верно?
Система как раз обнаружила улику с «Дитем судьбы, лично отравившим объект», что было не слишком приятно, и лишь глухо бросила в ответ:
— Угу.
Не спросив разрешения Хуа Байхэ, он сразу крутанул мировую линию дальше, но из-за рассеянности случайно пролистнул лишнего.
На экране клубились дымки костра: слуги только что исполнили приказ Цзян Яо и безжалостно отправили в огонь все те свитки.
Хуа Байхэ: «...»
Система: «...»
Он суховато попытался утешить подопечную:
— Кхм, я ведь предупреждал: после ухода хозяина из мира любые воспоминания посторонних о тебе стираются, и Сын Мира тут не исключение.
Кто же знал, что Хуа Байхэ вместо огорчения шумно выдохнет и хлопнет себя по груди:
— А я уж испугалась, что в том сундуке хранились мои любимые сокровища.
После этого, проигнорировав скривившееся лицо Системы, будто то проглотило что-то непотребное, она недовольно потерла подбородок и добавила:
— Раз уж на то пошло, я даже слегка затосковала по тому упущенному сокровищу.
Система: «...»
В прошлом мире — нижнее белье, в этом — нефритовый фаллоимитатор; ему абсолютно не хотелось исследовать бездонное дно падения Хуа Байхэ.
Теперь-то он отчетливо понял: если стальное сердце любого другого человека порой разъедалось слезами до ржавчины, то у Хуа Байхэ подобных проблем не возникало от слова совсем.
Причина крылась в том, что ее сердце, судя по всему, было отлито из нержавеющей стали.
Система свирепо прорычала:
— Загрузка данных следующего мира! Перемещение началось!
Хуа Байхэ ужаснулась, но слово «подожди» застряло в горле — в сознание уже хлынули бесчисленные осколки информации.
……
То ли из-за того, что прошлая миссия была выполнена откровенно скверно, то ли желая загладить вину и вернуть себе хоть каплю ее благосклонности, Система на сей раз нарочно подобрала мир с околосовременным антуражем.
Сына Мира звали Юнь Емань.
Само появление этого имени сопровождалось целой чередой перипетий, ведь при рождении героиня звалась куда проще — Юнь Ецао.
Ее семейные условия оставляли желать лучшего.
Точнее говоря, называть это «желать лучшего» было бы слишком мягко.
Семья прозябала в занюханном уездном городке категории эдак девяносто девятой. Родной отец, Юнь Цзинь, промышлял мелким хулиганством и перебивался случайными заработками вроде переноски кирпичей. В молодости он подрабатывал на стройке возле университета, где училась биологическая мать Юнь Ецао по имени Ци Жань, и, нарядившись в костюм шафера, который ему перепал по знакомству со свадебного пира приятеля, изобразил из себя успешного парня, легко окрутившего наивную студентку.
Действуя по принципу сначала сядем в поезд, а билеты купим потом, этот мужчина до свадьбы брал лишь языком, а после свадьбы не прикладывал к делу ничего, кроме собственного члена, но тем не менее с легкостью затащил девушку в дом, превратив в бесплатную прислугу.
Семья самой Ци Жань тоже ничем не выделялась: оба родителя — простые работяги, ютившиеся в старой многоквартирной «свечке», где соседи знали о малейших шорохах и скрипах за стенкой.
Услышав, что их всегда послушная дочь запросто сошлась с каким-то пройдохой и понесла, супруги Ци едва не лишились рассудка от стыда, решив, что теперь их чести и репутации конец.
Они и не думали уговаривать ее избавиться от ребенка и начать жизнь заново — наоборот, они с нетерпением втолкнули девушку в зияющую пасть этого огненного пекла, надеясь прикрыть законным свидетельством о браке свой срам, чтобы при очередной ссоре с соседями те не смели тыкать им в глаза этим больным местом.
— Моя дочь вообще-то замужем по всем правилам! — кричали они. — Какая еще беременность до свадьбы, ничего подобного!Что касается того, какой на самом деле была жизнь после свадьбы, знала только сама Ци Жань.
Поскольку Юнь Цзинь был эталонным приверженцем патриархата и типичным женоненавистником, во время периода восстановления после родов о каком-либо хорошем угощении не было и речи. Хорошо еще, если ей не урезали еду и одежду — это уже считалось милостью. А во время дородовых обследований семья мужа зацикливалась всего на одном моменте:
Они украдкой совали деньги медсестре, проводившей УЗИ, и с заискивающей улыбкой спрашивали: «Будьте добры, посмотрите, кто там — мальчик или девочка?»
Однако эта медсестра, хоть и работала в небольшом уездном городке, держала свои принципы крепко. Она даже не взглянула на красный конверт и сухо отчеканила: «В стране есть правила, разглашать пол ребенка запрещено».
Тогда мать Юнь Цзиня принялась изощряться в попытках добиться чуда своими силами, строго следуя народной мудрости о том, что кислые продукты к мальчику, а острые — к девочке. Конечно, идеальной кислоты раздобыть не удавалось, но она непременно добивалась того, чтобы Ци Жань каждый день ела соленые овощи в надежде, что та родит ей крупненького мальчугана.
В итоге, когда на свет появилась Юнь Ецао, стоило семье Юнь услышать от вышедшей из родзала медсестры, что родилась девочка, как Юнь Цзинь тут же со злости выплюнул сигаретный бычок прямо у дверей палаты и развернулся ушел.
А родная бабушка Юнь Ецао, вырастившая такого типа своими руками, и вовсе критски поджала губы. Когда медсестра удалилась, старуха вошла в родовую палату, сдернула простыню с лежавшей на кровати обессиленной Ци Жань и выпалила:
— Да чтоб ты сдохла! Утроба никчемная, родила вот это отродье! Чего разлеглась? Постель в больнице поди не бесплатная!
Если бы не медсестра, которая, услышав шум, заглянула внутрь и выгнала их, свекровь вполне могла бы стащить Ци Жань с кровати прямо тогда.
С самого начала на черненького и худенького младенца в соседней детской люльке никто даже не взглянул.
Ци Жань пробыла в больнице совсем недолго — ее поспешно приволокли домой. Делать нечего, семья денег не давала, а больница — не благотворительная лавочка.
Недоношенную Юнь Ецао она тоже принесла домой в обнимку, вот только ее свекровь была еще той стервой: заставляя невестку выполнять всю работу по дому, она неизменно норовила втайне, когда никто не видел, подстроить внучке какую-нибудь опасную ситуацию.
Однажды та чуть не утонула в ванночке для купания.
После этого Ци Жань уже не осмеливалась выпускать ребенка из виду и таскала дочку с собой повсюду, куда бы ни направлялась, и вот так, шаг за шагом, вырастила Юнь Ецао.
Когда девочка наконец дожила до школьного возраста, Ци Жань заговорила с мужем о том, что он до сих пор не дал ребенку имя. Юнь Цзинь, попивая вино, швырнул в ее сторону бутылку:
— На кой черт имя такой дикарке? Думаешь, мы богачи, чтобы тратиться на вычурные клички, как для какой-нибудь собаки?
— Похоже, жизнь у нее тяжелая, прямо как та сорная трава под ногами. Запиши Ецао, и хватит с нее.
Ци Жань даже не посмела возразить.
Она думала: лишь бы все шло хорошо, ну а чем плохо, если ребенок окажется живучим, как сорная трава?
В итоге документы и впрямь оформили с этим именем, пока однажды Юнь Ецао не вернулась из школы со слезами — одноклассники дразнили ее, говоря, что с таким именем у нее наверняка нет матери. Как пелось в песне: у ребенка без мамы судьба, как трава на ветру.
В тот день, когда Юнь Ецао пришла домой сбитая и со следами побоев, Ци Жань, вернувшись с работы, просидела в гостиной при включенном свете всю ночь. Стряхнув пыль со школьных знаний, которые она вот-вот готова была вернуть учителю словесности, под непрекращающееся ворчание свекрови — «Да чтоб ты сдохла! Ты что, решила, будто мы с сыном у тебя в печенках сидим, и теперь жжешь электричество назло нам, чтобы разорить?!» — она решила сменить дочери имя.
Ци Жань до смерти боялась мужа и свекровь, не смея даже заикнуться, что вся эта семья держится исключительно на ее заработках, поэтому молча выключила свет. Но уже на следующий день она отвезла ребенка в отделение полиции и поменяла ей имя.
С тех пор Ецао превратилась в Юнь Емань, хотя смысл остался почти прежним.
Позже, когда Ци Жань стала усердно трудиться на ниве клининга, ее устроили работать в особняк богачей. Поскольку ее собственных денег на содержание семьи не хватало, она пристроила туда и дочь.
Юнь Ецао — о нет, теперь уже принадлежащая Юнь Емань трагическая жизнь началась именно здесь.
В семье, где работала Ци Жань, росли двое детей, мальчик и девочка, ровесники Юнь Емань. Они учились в частной элитной школе и, видя, как тамошние ученики повсюду разгуливают толпами друзей, ездят с кортежами охраны и пользуются услугами прислуги, жутко завидовали такому образу жизни.
Посовещавшись вечерком, брат с сестрой позвонили отцу и решили оказать милость — подарить горничной шанс.
Они захотели перевести Юнь Емань в свою школу, а плату за обучение взыскать с Ци Жань лишь в размере восьмидесяти процентов.
Ци Жань, разумеется, обрадовалась подачке нанимателей: в конце концов, она сама получила образование, а после пережитого в браке кошмара желала дочери лишь одного — пробиться в жизни гораздо дальше нее и уж точно никогда больше не возвращаться на самое дно.
Она наказала Юнь Емань в школе во всем слушаться тех брата с сестрой.Юнь Емань действительно так и поступала: что бы ей ни доводилось переносить — будь то роль служанки, над которой измывался весь класс, или побои за чужие проделки сводных брата и сестры, чье поведение было дерзким и безответственным, — она всё сносила молча, помня о страданиях, выпавших на долю её матери.
Пока наконец в её треснувшую жизнь не хлынул лучик света.
Это был один из лучших учеников школы: чистый, ухоженный, из тех интеллигентных, светлокожих юношей, что обычно держатся в стороне от подковёрной борьбы школьных группировок. Причина, впрочем, была проста.
Его взяла под своё крыло другая школьная гроза.
Когда в один прекрасный день Юнь Емань выскочила из туалета вся мокрая, он участливо спросил:
— Одноклассница, с тобой всё в порядке?
С этими словами он даже одолжил ей свою школьную куртку.
Нетрудно догадаться, какому жестокому преследованию она подверглась, когда весть о том, что она надела его куртку, разошлась по школе.
Брат с сестрой не хотели навлекать на себя гнев школьного хулигана из-за какой-то девчонки, поэтому не только порвали с ней всякие отношения, но и сами заманили её в ловушку, чтобы другие могли над ней поизмываться, и даже с радостью использовали её как разменную монету ради вступления в элитный школьный круг.
С тех пор Юнь Емань оказалась на самом дне школьной пищевой цепи.
Все грехи, совершённые учениками в порыве куража, вешали на неё. Однажды кто-то предложил выкрасть варианты заданий к важному экзамену и испортил камеры видеонаблюдения, а когда всё вскрылось, её просто выставили козлом отпущения.
Юнь Емань исключили.
Никто и не знал, что, шагнув за ворота школы в тот день, она почувствовала не горечь, а облегчение.
Однако на этом трагедия её матери и её собственной жизни вовсе не закончилась.
После того как её оклеветали в краже экзаменационных билетов, Ци Жань, изнурённая тяжёлой домашней работой, слегла с кровоизлиянием в мозг и была срочно доставлена в больницу. Семья Юнь не пожелала раскошелиться ни на цянь, а наниматели, у которых мать с дочерью подрабатывали, отказались выплатить зарплату вперёд.
Потому что Юнь Емань больше не представляла никакой ценности для тех брата и сестры.
Она собственными глазами видела, как врачам не удалось спасти её мать и та умерла в больнице.
Позже, ради куска хлеба, она устроилась работать в ночной клуб. Родной отец Юнь Цзинь то и дело заявлялся к ней за деньгами, а за отказ избивал. В один из дней, когда она отчаянно попыталась дать отпор, Юнь Цзинь схватил валявшийся поблизости фруктовый нож.
Когда лезвие вонзилось ей в грудь, весь мир погрузился в траур вместе с этой трагедией.
Наконец закончив принимать сюжетное прошлое, Хуа Байхэ мысленно протянула:
— ...
Она открыла глаза:
— Детка-система, а можно я подам заявку на то, чтобы этот мир просто взорвался к чертям?
Прежде чем система успела ответить, Хуа Байхэ услышала бесстрастный электронный голос:
— Внимание, хозеру запрещено заниматься вредительством и саботировать работу.
Затем Хуа Байхэ ощутила, как по её душе прокатилась волна мелкой дрожи.
Её буквально заколотило, словно от удара током, и она поспешно забормотала извинения:
— Прости-прости, это на самом деле моя двоюродная сестрица только что сказала.
Система: «...» Она искренне восхищалась Хуа Байхэ — даже в такой ситуации та умудрялась острить.
У Хуа Байхэ от этого разряда даже в заднице всё онемело, так что она решила для начала осмотреться и немного прийти в себя.
Судя по уровню сложности, превзойти главную героиню по части страданий было бы непросто, поэтому Хуа Байхэ уже приготовилась разгребать горы чужих долгов и параллельно поддерживать главную героиню, но...
Она чуть не остолбенела от этой розовой комнатки в стиле принцессы с обилием рюшей.
Бросив взгляд на туалетный столик с батареей люксовой косметики, она слегка ошарашенная поднялась с мягкой двуспальной кровати, источавшей едва уловимый аромат, и тут же бросилась к зеркалу.
На неё смотрела девушка лет пятнадцати-шестнадцати. Хотя черты лица еще не до конца сформировались, уже угадывалось то, какой красавицей она станет в будущем —
Словно только что распустившийся бутон лотоса.
Подбородок был вовсе не классической формы лепестка дыни: скулы чуточку пошире, брови густые, глаза большие, а во взгляде чёрных глаз читалась природная несгибаемость. Стоило ей улыбнуться, как показывались два озорных клыка.
В общем и целом...
Она довольно погладила себя по подбородку:
— Сразу видно — женщина, которой суждено стать большой шишкой.
Вдоволь полюбовавшись на своё внушительное и властное лицо, Хуа Байхэ наконец стряхнула с себя тягостный осадок от трагической судьбы соученицы по прозвищу Дикая Травка и обрела силы вникнуть в собственную предысторию.
По сравнению с первыми двумя мирами, где ей была предоставлена полная свобода действий, здесь рамки оказались куда жёстче: едва она дочитала описание своего происхождения, как система выдала ей первое задание:
[Поступить в элитную школу Юньдин (0/1)]
Элитная школа Юньдин — это как раз то учебное заведение, куда позже предстояло пойти Дикой Травке.
Хуа Байхэ беспечно отозвалась мысленным угуканьем: всё равно выполнить это требование придётся в любом случае, — однако её собственное происхождение заставило её знатно изумиться.
Звали её Инь Чжи, а её отцом был гремящий на весь Юг Инь Сяо. Красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, синий, сине-фиолетовый, фиолетовый — не было такой сферы, куда бы ни сунул нос Инь Сяо, и любой почитал за честь проявить к нему уважение.
http://bllate.org/book/22171/2309630
Готово:
