Ранним утром на трамвайной остановке по-прежнему толпился народ. От тепла, исходившего от вокзала, и дыхания множества людей слегка кружилась голова. Гунсунь Шоси отрешенно сидела на скамейке недалеко от турникетов, не зная, что ей делать.
Она никогда не думала, о том, куда направиться, и не представляла, чего именно хочет. Бесцельно последовав за толпой, она опомнилась лишь тогда, когда её начали выталкивать к выходу со станции, и поняла, что ей вовсе не сюда. Но куда же она хочет?
Она и сама не знала.
Сэйю до боли похожи на актеров, но в отличие от них, им нужно лишь с помощью собственного голоса оживлять радости и печали персонажей, и так, день за днем, проходит вся их жизнь.
Первые шестнадцать лет она понятия не имела, что на день рождения положено есть торт, не знала, что за первое место на экзаменах полагается награда. Она не ведала ни презрения, ни насмешек, ни первопричин любой скорби — каждый день она просто радостно ходила в школу, возвращалась домой, помогала матери, страдавшей глазной болезнью, с домашними делами, а потом убегала с девочкой по соседству прыгать в классики.
Понемногу, незаметно, ей исполнилось шестнадцать.
Приятный женский голос по вокзальному радио нежно напоминал пассажирам правила безопасности в поездках. Редкие прохожие бросали любопытные взгляды на странную девушку, одетую в одну лишь легкую кофточку посреди снежной зимы, но, задержав взгляд на секунду-другую, спешили на свой поезд.
Желающих сесть в вагон было очень много. Когда все те, кто толпился за ограничительной линией, втиснулись внутрь и двери трамвая уже начали открываться, Гунсунь Шоси вдруг резко подскочила и сломя голову бросилась в середину наполовину закрывшихся дверей.
— Шоси...
Бэйгун Ян, бежавшая за ней следом до самой трамвайной остановки, застряла снаружи и, тяжело и прерывисто дыша, согнулась пополам, выкрикивая её имя:
— Шо... си, я вовсе не... не хотела тебя унизить... это...
— Ту-у! — раздался долгий гудок трамвая.
Все двери вагонов медленно, сантиметр за сантиметром, стали закрываться. Бэйгун Ян, не в силах разогнуть спину от усталости, подняла голову и как раз вовремя заметила, как стоящая прямо посредине дверного проема Гунсунь Шоси закрыла глаза.
С легким звуком капля кристально чистой воды упала на землю и разбилась.
Пройдя по знакомой улице, обойдя ватагу мальчишек, увлеченно и шумно затеявших снежный бой, минуя множество людей, нагруженных новогодними покупками, Гунсунь Шоси шаг за шагом двигалась вперед. Под её ногами глухо скрипел снег, оставляя на белом покрывале цепочки следов.
— Тук-тук!
— Кто там? В такой-то мороз, неужто кто вздумал навестить нас, бедолаг.
— Старая ты калоша, чего языком трепешь, иди лучше открой! Наверняка соседи за соевым соусом пришли.
— Ой, да они каждый день за ним ходят, думают, у нас тут лавка мелочей, что ли?
— Эх, ну что ты за человек такой прижимистый, подумаешь, соус одолжили! Хорошо еще, что ты не видишь, а то бы они на тебя каждый день волком смотрели.
— И что это за слова такие? Соевый соус нынче дорог! К тому же наша Ниннин так обожает тушеные блюда, я должна приберечь для нее хоть немного масла. А вдруг она вернется в такой снегопад, лавка далеко, и где ей тогда еды взять?
— Старая ты растерняша, все норовишь меня назвать бестолковым. Разве Ниннин не ходит в школу каждый день? Попросила бы ее купить по дороге, а то так и простоит всё без дела, испортится ведь!
— Ох уж этот твой склероз, старый пень, некогда мне с тобой болтать, пойду открывать.
— Лучше я открою, а то распугаешь еще людей.
— Ай, говорю же тебе, старик...
— Пап, мам, отдохните, я сам открою.
Гунсунь Шоси стояла на сквозняке в тонкой кофточке и, казалось, совсем не чувствовала холода. Она неподвижно застыла перед ржавой, напрочь лишенной звукоизоляции металлической дверью. Дождавшись, когда перебранка внутри затихнет, словно бы по обоюдному согласию, и раздастся низкий мужской голос, уголки ее губ едва заметно дрогнули в улыбке.
Папа с мамой по-прежнему обожают пререкаться друг с другом.
Железная дверь со скрипом отворилась, и на пороге показался мужчина лет тридцати — невзрачный, но простодушный и честный на вид.
— Брат.
Гунсунь Шоси улыбнулась. Видя, как стоящий перед ней мужчина от неожиданности широко распахнул глаза в неверии, она сощурила глаза полумесяцами:
— Братец, неужто не узнал меня?
— Ниннин?! Как ты вернулась? С чего это они вдруг позволили тебе вернуться?
Радостно подтянув ее к себе и оглядывая с ног до головы, мужчина, которого Гунсунь Шоси назвала братом, наконец уверился, что перед ним стоит та самая младшая сестра, которую он не видел уже три года. Он так обрадовался, что просто не знал, что и сказать. Заметив, как легко одета Гунсунь Шоси, он даже забыл дождаться ответа на свои вопросы, тут же потащил ее в дом, принявшись ругать за легкомысленную одежду в такую стужу, и во всю мочь радостно завопил вглубь комнат:
— Папа, мама, Ниннин вернулась! Ниннин пришла!
— Бах!
Стоило ему умолкнуть, как из глубины дома посверкнул глухой звук падения какого-то предмета. Сердце девушки сжалось, и она уже собиралась броситься в комнату проверить, как две фигуры, появившиеся изнутри, заставили ее остановиться.
Ее отец, которому уже исполнилось шестьдесят четыре, весь в морщинах и с седыми волосами, бережно поддерживал мать, чьи глаза не видели уже больше десяти лет, и они медленно двигались ей навстречу с сияющими от счастья лицами.
— Ниннин, неужто и вправду Ниннин? Дай маме потрогать тебя, узнать, не похудела ли, — едва муж подвел ее поближе к Гунсунь Шоси, как у госпожи Сы на глазах выступили слезы.
Глядя на крупные, мутные капли, катившиеся из запавших глазниц матери, Гунсунь Шоси почувствовала, как защипало в носу. Она послушно присела на корточки, чтобы матери было легче коснуться ее лица.
— Мам, со мной всё хорошо. Там меня кормят отменно, с чего бы мне худеть?
Утешая ее самыми мягкими словами, Гунсунь Шоси отчаянно сдерживала слезы, грозившие пролиться из глаз. Ей одной было ведомо, как за роскошным столом в доме Гунсунь она съедала лишь самую малость, боясь услышать от Чжан Синь упреки в невоспитанности. Глядя на изысканные рыбные и мясные блюда, она неизменно вспоминала, как ее приемные родители, воспитавшие ее за эти шестнадцать лет, дома перебиваются вареной капустой. Разве могла она после этого с легким сердцем в одиночку уплетать все эти деликатесы?
— Ох, все равно исхудала... Послушай маму, Ниннин, я тебе сейчас тушеной свинины приготовлю, как следует откормлю, попрошу брата сходить в магазин... — ощупав ее лицо дрожащими пальцами, с замиранием сердца заключила мать.
От ее слов в груди Гунсунь Шоси снова засаднило: кажется, сколько бы она ни весила, в сердце ослепшей матери она всегда останется худышкой. И хотя безумно хотелось заплакать, девушка изо всех сил улыбнулась и кивнула:
— Угу.
— Вечно ты, старуха, суетишься зря. Разве Ниннин не сказала, что в семье Гунсунь ее кормят на убой? С чего бы ей худеть? — хоть отец и говорил так, сам он радовался как ребенок и тут же принялся подгонять сына: — Чего стоишь? Беги живо в лавку для сестры!
— Ой, уже бегу! — Сы Ань, старший брат, который всегда боготворил Гунсунь Шоси, услышав отца, без малейших колебаний бросился в дальнюю комнатку и выкатил свой видавший виды велосипед со следами ржавчины. — Я мигом! Ниннин, подожди меня, я сейчас принесу вкусного мяса!
Она даже не успела его остановить, как фигура Сы Аня скрылась в вихре снега и ветра, отчего глаза Гунсунь Шоси вновь застила пелена слез.
Небеса не подарили ей права выбирать, где родиться, и не оставили выбора в судьбе, но зато подарили таких любящих приемных родителей.
***
Когда Бэйгун Ян свинцово-тяжелой походкой вернулась к особняку семьи Гунсунь, ее одежда насквозь промокла от растаявшего снега.
Сделав долгий и горячий выдох, Бэйгун Ян остановилась в нескольких десятках шагов от усадьбы. Издалека она заметила стоявшую у ворот Гунсунь Иси, которая с самого детства не отходила от нее ни на шаг. Но теперь, упустив Шоси и глядя на Гунсунь Иси, чье лицо неуловимо напоминало пропавшую сестру, она почувствовала, как волна удушающей вины накрывает ее с головой, не давая вздохнуть.
— Сестренка Янь, чего это ты так долго? Папочка с мамочкой уже ужинать садятся!
Не оставляя ей ни единого шанса на побег, Гунсунь Иси, стоило ей только заметить гостью, просияла лицом, подбежала, вцепилась в ее руку и потащила вглубь усадьбы, на ходу щебеча о том, как прошел ее день.
В ее рассказах неизменно фигурировало то, как ее снова похвалила учительница, в каком торговом центре они с мамой побывали, что нового купили и какие подруги расстались со своими парнями. О том, почему она вернулась одна и куда запропастилась ее собственная сестра Гунсунь Иси не обмолвилась ни единым словом.
Бэйгун Ян опустила веки, напоминая себе о необходимости скрыть посветлевшие голубые глаза.
— Ох, Сяо Янь, почему ты так легко одета? Иси, ну-ка отпусти сестрицу Янь, пусть поднимется наверх переодеться.
Едва они вошли, раздался слегка встревоженный окрик Гунсунь Чжи. Перед лицом грозного отца — а также из страха, что Бэйгун Ян и вправду простудится, — Гунсунь Иси пришлось с неохотой разжать пальцы. Надув губки перед сидевшими за столом Чжан Синь и Гунсунь Чжи, она протянула:
— Папа вечно заботится только о сестричке Янь и совсем не замечает, что я битый час простояла на крыльце и совсем замерзла.
— Сама виновата, никто тебя не просил там торчать, — с улыбкой поддразнила младшую дочь Чжан Синь.
Бросив случайный взгляд за спину Бэйгун Ян, она вдруг нахмурилась и повысила голос:
— Куда это запропастилась девчонка Шоси? Время-то какое! Неужели опять пропадает в своей паршивой студии? — с этими словами она перевела взгляд на Бэйгун Ян, застывшую в дверях изваянием. — Сяо Янь, ты не знаешь, где она?
— Я...
— Да к чему спрашивать, небось опять утащилась в свою трущобу! — перебив, выпалила Гунсунь Иси.
Не заметив ошарашенного взгляда Бэйгун Ян, она презрительно дернула плечом: — Ума не приложу, о чем только думает моя «замечательная» сестрица. Такая сырая и тесная дыра, а она носится с ней, как с сокровищем.
— Ах эта негодница! — слова младшей дочери, пропитанные ядом, успешно разбудили гнев Чжан Синь. — Разве я не запрещала ей туда соваться? Вернется — ноги переломаю! Столько лет растила, а выросла неблагодарная волчица. О родной матери и думать не хочет, зато пресмыкается перед всякой голытьбой!
— Ладно тебе, ладно, Шоси ведь не со зла, — успокаивающе произнес Гунсунь Чжи, обращаясь к жене и дочке, а затем удивленно посмотрел на замершую Бэйгун Ян. — Сяо Янь, почему ты до сих пор не переоделась?
— Я пойду наверх.
Бросив короткую фразу, Бэйгун Ян стала подниматься, опираясь на перила. С каждым шагом холод проникал все глубже, и к тому моменту, как она добралась до своей комнаты, сердце в груди уже онемело от стужи.
http://bllate.org/book/21668/2235614
Готово:
