Цзян Хуайли прожил первые восемнадцать лет своей жизни невероятно гладко. Всё шло спокойно, без бурь и волнений, даже когда он постепенно оказался втянут в борьбу между принцами.
Он всегда считал, что жизнь такова — пресная и уютная, совсем не похожая на пьесу.
Появление Цзян Хуна в корне изменило его спокойное, размеренное существование. Он не любил Цзян Хуна, но не стал роптать на судьбу, а принялся всерьёз распутывать клубок проблем, решая их одну за другой. В конце концов, по сравнению с другими, его жизнь действительно требовала небольшой закалки — он вовсе не был тем любимчиком небес, о котором судачили окружающие.
А потом появился Тао Лань.
Он стал куда более грозным утесом, чем Цзян Хун, брошенным в спокойные воды его жизни.
Цзян Хуайли никогда не встречал такого человека. Тао Лань был совсем не похож на того недалёкого, жестокого и безумного вана, о котором ходили слухи. Да, он вёл себя безумно, но при этом оставался поразительно проницательным, ближе всех стоял к истине.
Он всегда нёс бред, но в этом бреду звучала самая горькая правда.
Он всегда скрывал свою осторожную нежность за самой нелепой бравадой.
Цзян Хуайли и не осознал, что с самой первой встречи рядом с ним он чувствовал себя спокойно. Он мог злиться на него, смотреть холодно, но все его чувства больше не были скованы. Он перестал быть примером для других, став просто живым человеком.
Господин Чжан поднял голову и посмотрел на небо. Он знал, что Император пришёл в себя всего два дня назад и нуждается в отдыхе, поэтому не осмелился прийти рано. Но сейчас почти полдень — неужели он слишком рано поднялся?
Цзян Хуайли не ответил на вопрос Тао Ланя, вместо этого спросив: Почему ты не позволяешь Цзян Хуайли контактировать с Тао Ланем? Что ты об этом думаешь?
Взгляд Цзян Хуайли скользнул по лицу Тао Ланя, и он сделал ещё один шаг навстречу.
Правила проверки работ на дворцовом экзамене в Дашэне были таковы: двенадцать проверяющих могли поставить каждой работе одну из трёх оценок: высшую, превосходную или хорошую. К дворцовому экзамену допускались только лучшие из лучших, а сам экзамен проводился для определения иерархии, поэтому на рассмотрение подавались двадцать работ, получивших наибольшее количество высших оценок.
Глядя на такого Тао Ланя, Цзян Хуайли действительно почувствовал желание вести себя как заблагорассудится. Что именно он хотел сделать, он не знал — лишь то, что жаждал совершить нечто подобное.
Солнечный свет и пляшущие тени листьев ложились на лицо Тао Ланя, его улыбка была радостной и сияющей, а в глазах, подернутых тенью листвы, читалось нечто скрытое, но пылкое.
Пока Император пребывал без сознания, при дворе и в гареме царил хаос. Нэйгэ закончил проверку работ, но не мог их обнародовать. Теперь, когда Император наконец очнулся и нашёл время разобраться с этим, он немедленно прибыл с докладом.
Цзян Хуайли, крепко обнятый Тао Ланем, чувствовал его долгое, горячее дыхание и улавливал аромат османтуса, раскрывшийся на солнце. Белый свет падал на его лицо, проникая сквозь тонкие веки прямо в сознание, и мир вокруг расцветал ослепительными искрами.
Для дворцового экзамена в Дашэне отбирали двенадцать проверяющих из разных ведомств. Они оценивали работы двадцати лучших кандидатов и представляли их Императору, который выбирал трёх человек для первого разряда и пятнадцать — для второго.
Цзян Хуайли ничуть не смутился и прямо ответил: Люблю. Когда ты был без сознания, я решил, что во что бы то ни стало заставлю тебя вернуться и остаться моим супругом.
Тао Лань усмехнулся: Тогда, Хуайли, поцелуй меня.
Он сделал два шага к Тао Ланю.
Несколько слов были неясны, но он понимал, о чём тот говорит.
Господин Чжан осмелился подумать об этом про себя, но вслух не произнёс ни слова.
Цзян Хуайли: Пока не ясно.
При проверке имена кандидатов были запечатаны, Нэйгэ не знал, кто эти двадцать человек. Император, конечно, мог вскрыть их, но не стал, приказав немедленно позвать Цзян Хуайли.
Цзян Хуайли выглядел несколько неестественно. В такие моменты его лицо слегка напрягалось, но это не пугало — наоборот, придавало ему вид существа, холодного и далёкого, парящего высоко в облаках. На Тао Ланя это действовало безотказно, и он тут же произнёс: Хуайли, работы двадцати лучших с экзамена доставлены, давай посмотрим вместе.
Он догадывался, но почему каждый раз, когда Тао Лань говорил — будь то искренне, глубоко или печально — всё звучало так небрежно?
Это не важно, — Тао Лань вернул разговор к главной теме. — Хуайли, ты любишь меня?
Я ещё не смотрел, не знаю, кого Нэйгэ счёл лучшим, — ответил Тао Лань.
Тао Лань: Императрица, не хочешь ли ты разок проявить властность? Я здесь, делай со мной что хочешь. Теперь же мы можем, верно?
Цзян Хуайли: …?
Тао Лань: Властная императрица и его нежный супруг-император.
Господин Чжан, казалось, не понимал, что происходит, и тихо ждал в кабинете дворца Юйсяо.
На следующий день господин Чжан из Нэйгэ пришёл доложить Тао Ланю о результатах экзамена.
Тао Лань подготовился основательно. Он сказал Цзян Хуайли: Хуайли, я разузнал: чтобы показать свою исполнительность, Нэйгэ всегда расставляет всё по порядку. Обычно лучшие работы кладут сверху, но иногда их прячут на самое дно.
Тао Лань потёр ладонью край стола, опустил голову и долго улыбался. Он был так взволнован, что не знал, как выразить свою радость, а потому начал нести околесицу: А тогда Хуайли не думал о том, чтобы, когда я вернусь, запереть меня в тёмной комнате, не выпускать никуда и связать, принуждая к любви?
Тао Лань честно ответил: Тао Лань и Цзян Хуайли — как чёрное и белое, полные противоположности, как противостояние дня и ночи. Изначально я хотел сделать Тао Ланя злодеем, но рука не поднялась причинить вред Цзян Хуайли. В конце концов, я лишь дал ему маленькую сцену: пока Цзян Хуайли шёл к вершинам, он просто бесновался на заднем плане.
Цзян Хуайли потёр виски.
К тому же, что значит показать исполнительность? Они всегда работали безупречно, и сортировка работ — это самое базовое правило, о котором знает любой чиновник Нэйгэ.
В голосе Тао Ланя послышался смех: Что ты хочешь со мной сделать, Хуайли?
Когда господин Чжан доставил работы, Тао Лань велел Лэ Кану принять их. Он не смотрел и даже не прикасался к ним, желая увидеть всё вместе с Цзян Хуайли.
Сегодня господин Чжан пришёл, чтобы принести те самые двадцать сочинений.
Цзян Хуайли тут же переключил внимание и поднял взгляд на рабочий стол — было очевидно, что это его очень волнует.
Тао Лань решил всё за него: рука, до этого опиравшаяся на стол, легла на талию Цзян Хуайли, и он наконец притянул его к себе.
Императрица пришёл быстро. Не успел он войти, как Тао Лань уже спешил навстречу. Он взял Цзян Хуайли за руки, сдерживаясь, чтобы не оглядывать его с ног до головы, и спросил: Хуайли, ты в порядке? Тело… ничего не болит? Не слишком ли рано ты встал?
Разузнал? Почему он просто не спросил его самого?
Именно когда он начал прикасаться к этим шрамам, он осознал, что его любовь — это не просто прихоть, а нечто куда более глубокое и твёрдое.
Цзян Хуайли: …
Господин Чжан: …
Цзян Хуайли поднял глаза и увидел, что Тао Лань прислонился к столу, уперевшись руками в край, действительно выглядя так, будто он открыт для любых его действий.
Цзян Хуайли постепенно осознавал, что его жизнь, возможно, действительно пьеса, и он — тот самый человек, которого «небеса» одарили особой милостью, только вот эти «небеса» сами решили стать тьмой, скрывающей шрамы под покровом ночи.
Он видел, как взгляды Императора и Императрицы, полные напряжения, прикованы к тому, что держал Лэ Кан.
Тао Лань велел Лэ Кану положить работы на стол, и его «болезнь» снова дала о себе знать: Как родители, проверяющие баллы на экзамене — даже страшно смотреть.
Цзян Хуайли: …
Он шагнул вперёд и взглянул на первую работу.
Тао Лань стоял за его спиной, пытаясь по его напряжённой спине, выражению лица, взгляду и дыханию понять, не его ли это сочинение.
Ничего не вышло.
Он спросил: Хуайли, первая — это…
Цзян Хуайли не ответил. Он смотрел только на работу; неясно, то ли он ушёл в себя, то ли не расслышал.
Сердце Тао Ланя ёкнуло, и он подошёл ближе.
В верхней части первой работы, на чистом поле, стояло двенадцать пометок высшего балла, сделанных разными почерками. Тао Лань не узнал эти почерки, но сам стиль написания сочинения был ему слишком знаком.
Господин Чжан доложил: В этот раз двое получили двенадцать высших оценок, двое — десять, один…
Что было дальше, Тао Лань уже не слышал. Он был поглощён первой работой, сочинением Цзян Хуайли.
Когда господин Чжан произнёс: Прошу Ваше Величество выбрать первый разряд, — Тао Лань повернулся к Цзян Хуайли: Хуайли, давай вместе?
Цзян Хуайли кивнул, вытянул первую работу и положил её в самый низ. Вместе с Тао Ланем они просматривали сочинения кандидатов, выбирая чжуанъюаня, банъяня и таньхуа нового созыва.
Выбирая каждого, они тут же открывали имена. Господин Чжан сидел рядом, слушал и составлял указ для Императора, ни словом не возразив против того, что Император и Императрица вместе исключили тех, кто стоял в самом верху списка.
Они не ели даже обед, потратив более двух часов на отбор первого и второго разрядов и примерное распределение мест. Результатом они остались довольны.
Когда господин Чжан ушёл, Тао Лань сказал: Хуайли — первый в их оценках, и он же первый в моём сердце. Посмотри с другой стороны: пусть мы не чжуанъюани, зато мы те, кто их выбирает.
Цзян Хуайли, казалось, ничуть не расстроился, напротив, настроение у него было хорошее: Император, работы чжуанъюаня и банъяня весьма впечатляют. Давай пойдём и посмотрим на их процессию, когда они будут гулять по городу.
Тао Лань, конечно, немедленно согласился.
Процессия первого разряда проходила на второй день после оглашения результатов. Столица Дашэна снова ожила, как и после свадьбы вана Лань.
Новые столичные сплетни потекли по чайным и ресторанам: какая семья присмотрела себе чжуанъюаня, но все сочли его слишком взрослым; таньхуа с красивым лицом был очень популярен, но про него пронюхали, что на родине у него есть невеста, с которой он уже обручён.
Тао Лань заказал место, и, когда Цзян Хуайли вошёл вместе с ним, он понял, что это та самая комната, из которой он когда-то наблюдал за процессией чжуанъюаня.
Опасаясь привлечь внимание, они не открывали окно, пока процессия не подошла, попивая чай и слушая байки сказителя.
Тао Лань спросил: Хуайли, что ты чувствовал, когда смотрел на процессию тогда?
Цзян Хуайли: Ты не знаешь?
Тао Лань покачал головой: Я не могу делать выводы за тебя. Хочу услышать твои мысли.
Никаких мыслей, и никакого самовнушения, что в следующем году я обязательно буду там, — вспомнил Цзян Хуайли. — Я хотел стать чжуанъюанем, но вот гулять по городу мне не хотелось. В тот день я видел, как лицо чжуанъюаня было исцарапано цветочными ветвями.
Жители столицы Дашэна всегда были так пылки: когда они справляли свадьбу, многие бросали цветы в паланкин, что уж говорить о процессии чжуанъюаня, банъяня и таньхуа.
Снаружи становилось всё шумнее — очевидно, процессия приближалась.
Они встали, отошли немного в сторону от окна, чтобы их не было видно, и приоткрыли створку.
Волна криков и цветов накрыла их.
Ся Мин, прижимая к себе эрху, пробирался сквозь толпу. Добравшись до цели, он понял, что процессия как раз приближается. Он мельком взглянул на колонну — даже лица чжуанъюаня не разглядел — и перевёл взгляд на второй этаж чайной напротив.
Три года назад, во время процессии, он с дедушкой пришёл петь в чайную и застрял здесь. Тогда он случайно поднял голову и увидел человека, услышав, как его называют Цзян Хуайли.
Два года после этого он сюда не приходил.
Цзян Хуайли казался ему слишком далёким, словно человек, живущий на облаке.
Этой весной его, избитого людьми из резиденции вана Лань, выбросили на улицу. Этот небожитель подобрал его под дождём и отнёс к лекарю. С тех пор, куда бы он ни ходил, он везде ловил своё имя.
И вот, снова год процессии. Он поспешил сюда, подняв голову с крошечной надеждой.
И он снова увидел его.
Три года назад он сидел у окна один, теперь же стоял плечом к плечу с другим. Ся Мин протиснулся сквозь толпу, переместился на несколько шагов и увидел, что они, кажется, держатся за руки.
Процессия прошла мимо, заслонив обзор. Когда она удалилась, он снова посмотрел — теперь они стояли лицом друг к другу.
Он видел только, как Цзян Хуайли прижался спиной к стене, а человек напротив положил руку на плечо Цзян Хуайли, словно склонившись над ним.
Процессия прошла, толпа постепенно рассеялась. Ся Мин бросил цветы на второй этаж, точно так же, как когда-то бросал их в паланкин.
Улыбаясь, Ся Мин побежал искать дедушку — нужно было успеть на следующее представление.
Сама процессия длилась всего час, но шум не утихал весь день.
Они тоже провели почти весь день, впитывая эту суету, поужинали и вернулись во дворец лишь на закате.
Шум позади них не утихал. Цзян Хуайли с чувством сказал: Сегодня они — главные герои.
Он имел в виду чжуанъюаня, банъяня и таньхуа.
Тао Лань ничего не ответил. Вернувшись, он вручил Цзян Хуайли несколько толстых книг и воспользовался моментом, чтобы пожаловаться: За эти дни рука чуть не отсохла, правда, совсем сил не осталось, так что потом придётся Хуайли помогать.
Цзян Хуайли не стал его разоблачать, всё его внимание было приковано к книгам. На обложке значилось только два иероглифа: Тяньшэн. Это?
Если бы я написал всё, то окончательно бы выдохся. Часть пришлось сократить, но всё важное на месте, — ответил Тао Лань. — Хуайли, взгляни.
Он открыл первую страницу, и первым же появившимся именем был Цзян Хуайли.
Раньше он догадывался, слышал от Тао Ланя, что он — главный герой, но когда увидел своё имя в книге и осознал, что вся история крутится вокруг него, его сердце не могло не дрогнуть.
Тао Лань: Хуайли, сегодня они — главные герои столицы, но ты всегда был главным героем моей жизни.
Цзян Хуайли вспомнил маленького актёра, с которым мельком встретился в чайной, и с улыбкой открыл книгу, полную своего имени.
В мире нет единственного главного героя — каждый человек является главным героем собственной истории.
Если в какой-то момент или на протяжении долгого времени ты чувствуешь себя главным героем, то лишь потому, что кто-то тебя искренне любит.
http://bllate.org/book/21320/2163062
Готово:
