Сюй Хуншань, точно паразит, питался жизнями Сюй Сусу и Лю Шупин. Он пустил глубокие корни в их сознании, высасывая волю и превращая жену и дочь в послушных марионеток своей деспотичной власти.
Вэй Хэн понимал: этот паразит не способен сбежать самостоятельно. Сюй Сусу вернулась только ради него. Значит, Сюй Хуншань всё еще там, в трехэтажном доме, затаился в непроглядном мраке подсобки 102. Выходит, когда они с Сюй Тяньляном вернулись на место преступления для повторного обыска, калека прятался в пыльном углу, ловя каждый их шаг.
Син Лан уже собирал оперативников. Перед выходом он бросил короткий взгляд на Вэй Хэна:
— Едешь с нами?
Вэй Хэн сидел на стуле для допрашиваемых, не отрывая взгляда от стола. Там лежали стремительно темнеющие на воздухе обрубки змеиного тела. Лицо его оставалось хмурым.
— Возьми Сюй Тяньляна, — негромко произнес он. — От него будет больше толку. А я останусь здесь. Мне нужно еще раз поговорить с Сюй Сусу.
Капитан прекрасно понимал, почему Вэй Хэн хочет остаться. Не ради того, чтобы упиваться триумфом закона над преступником, и даже не для того, чтобы выбить новые признания. Вэй Хэном двигало нечто иное — чистое, почти глупое сострадание.
«Какая поразительная наивность».
Глядя на него, Син Лан едва удержался от колкости. Ему хотелось напомнить Вэй Хэну, что его дело — не спасать заблудшие души, а просто тихо делать свою работу.
Но он промолчал. Достав мобильный, он быстро набрал номер, переговорил с кем-то и, сбросив вызов, коротко бросил:
— Вторая комната временного содержания.
Уже у самой двери Син Лан замер, обернулся и с усмешкой спросил:
— Ну что, мой дорогой детектив, неужели ты надеешься её спасти?
Слова Син Лана прозвучали небрежно, но под этой лёгкостью скрывалась заноза. Стоило вдуматься, и они ранили изнутри, точно рыбья кость, спрятанная в мягком мякише.
Вэй Хэн легко уловил тонкую, едкую иронию в его глазах. Так циник смотрит на верующего, бьющего поклоны перед алтарём. У Син Лана не было святынь, а потому не было и трепета. Он не верил в искупление, и это неверие граничило с презрением.
Только сейчас Вэй Хэн по-настоящему осознал: Син Лан гораздо больше походил на идеального копа, чем тот же Лу Минъюй. Он был суров, беспристрастен и твёрд, как буква закона. Для него Сюй Сусу оставалась лишь преступницей. Какими бы чудовищными ни были её личные травмы, для правосудия она — палач, пусть и вышедший из касты жертв.
Капитан не искал высшего смысла. Он следовал единственному правилу: карающий меч закона должен опуститься на шею каждого убийцы.
— Речи о спасении не идет, — спокойно ответил Вэй Хэн. — Я лишь хочу удержать её на краю пропасти, пока она окончательно не рухнула в бездну.
— А как же Лю Шупин? — прищурился Син Лан. — Её спасать не собираешься?
Вэй Хэн сидел под безжалостным светом ламп. Тень от челки легла на его лицо, спрятав глаза за темной сеткой. Капитан видел лишь бледные, тонкие губы, которые шевелились, роняя ровные, пугающе равнодушные слова:
— Лю Шупин потеряна навсегда. И заслуживает смерти гораздо больше, чем её дочь.
Син Лан хмыкнул, не убирая с лица снисходительной улыбки:
— Вот как? С чего вдруг? Она ведь тоже жертва этого домашнего тирана.
— Она не жертва, — холодно отозвался Вэй Хэн. — Она его верная последовательница.
В кармане Син Лана зазвонил телефон — оперативники внизу торопили с выездом. Он сбросил вызов и бросил на прощание предостерегающий взгляд:
— Не вздумай заставлять её говорить то, что выгодно тебе. Не лезь куда не просят.
Предупреждение было зафиксировано. И тут же выброшено из головы.
Коридор второго этажа встретил его тишиной. Вэй Хэн негромко постучал в дверь комнаты содержания и, услышав разрешение, вошел. Внутри находились двое дежурных оперативников и Сюй Сусу. Один из полицейских как раз распечатывал протокол допроса, а второй следил, как подозреваемая просматривает листы перед тем, как поставить подпись.
Дождавшись, пока ручка Сюй Сусу скользнет по бумаге, Вэй Хэн кивнул оперативникам:
— Оставьте нас, пожалуйста.
Полицейские замялись:
— Вэй-лаоши, но...
Вэй Хэн перевел взгляд на тонкие запястья девушки, скованные стальным кольцом, и мягко улыбнулся:
— Боитесь, что она набросится на меня?
Конвоиры вышли, оставшись дежурить прямо за дверью. Вэй Хэн запер замок, придвинул стул и сел напротив Сюй Сусу.
Здесь не было той удушающей, давящей атмосферы допросной, и лицо девушки заметно разгладилось, хотя взгляд её оставался стеклянным, точно у фарфоровой куклы.
Прислонив зонт к краю стола, Вэй Хэн сел поудобнее, закинув ногу на ногу, и негромко спросил:
— Знаешь, куда они сейчас поехали?
Сюй Сусу медленно, словно с трудом фокусируясь, повела головой. Её пустые глаза скользнули по стенам, задержались на лице собеседника, а затем переместились к окну, за которым виднелись мигалки патрульных машин на стоянке. Она покачала головой.
— За твоим отцом, — тихо произнес Вэй Хэн. — Он ведь всё ещё в том доме, верно?
В глубине её зрачков вспыхнул робкий проблеск сознания. Она пристально посмотрела на мужчину, и её губы медленно растянулись в вымученной, горькой улыбке:
— Как вы узнали?
Её голос, обычно по-детски звонкий и быстрый, растерял все свои интонации. С него сошла наносная девичья легкость, обнажив суть — перед Вэй Хэном сидела загнанная в угол, изломанная женщина тридцати лет, на чьих руках запеклась чужая кровь.
Вэй Хэн мысленно выдохнул. В груди шевельнулось облегчение: она не превратилась в безумную фанатичку, какой стала её мать.
— Скажем так, у меня хорошая интуиция, — ответил он мягко.
Он поднялся, налил два пластиковых стакана воды из кулера и, вернувшись на место, протянул один ей.
Сюй Сусу взяла стакан. Тонкие запястья дрогнули, и металлическая цепочка наручников отозвалась сухим, резким звяканьем. Девушка удивленно моргнула и, словно найдя в этом забавную игру, еще раз легонько тряхнула руками, слушая звон.
Вэй Хэн грел ладони о пластиковый бок стакана, держа его на коленях. На его лице играла едва заметная, теплая улыбка.
— Сюй-сяоцзе, можно задать тебе вопрос?
Она не хотела пить, но этот простой жест растопил часть её настороженности. Ей импонировал этот спокойный человек.
— Спрашивайте, — кокетливо бросила она, выдав в себе неистребимую привычку казаться весёлой даже на пороге тюрьмы. — Разрешаю задать ровно один вопрос.
Вэй Хэн кивнул и, не теряя мягкости в голосе, спросил:
— Насколько сильно ты ненавидишь Сюй Хуншаня?
Имя отца заставило её замереть. На мгновение показалось, будто она мучительно вспоминает, о ком вообще идет речь, а затем удивленно захлопала ресницами с видом абсолютной, ангельской невинности:
— С чего бы мне его ненавидеть? Он ведь мой папа.
Пальцы Вэй Хэна медленно очерчивали ободок стакана. Он скользил подушечкой по пластику, создавая тихий, гипнотический ритм.
— Неужели совсем не ненавидишь?
Сюй Сусу замялась. Поставив нетронутую воду на стол, она подтянула колени к груди, упершись ступнями в край сиденья, и крепко обхватила их руками. Сжавшись в комок, она напоминала промокшую под ледяным дождем птицу, которая прячет голову под крыло от пронизывающего ветра.
— Нет, — прошептала она. — Я его почитаю.
Вэй Хэн смотрел на её бледное, словно выстиранное лицо. В памяти вспыхнул недавний допрос, когда под жестким натиском Син Лана она на миг сорвалась, обнажив истинную суть. Тот приступ ярости длился секунды, но запечатлелся в его сознании во всех деталях.
«Я ненавижу своего отца! Я видела, как он забил мою маму до смерти! Он держал меня на цепи, как собаку, всю жизнь только помыкал мной и ни во что не ставил! Никогда!»
Это были её слова. Быть может, тогда Син Лану просто удалось расколоть верхушку векового ледника в её душе. Быть может, сейчас она уже не помнила собственной истерики, списав её на минутное безумие затуманенного разума. Но Вэй Хэн видел этот бунт. Видел, что внутри неё живет сопротивление.
Только теперь Вэй Хэн по-настоящему оценил проницательность Син Лана. Капитан ведь заранее знал, что Вэй Хэн попытается вмешаться, разбудить в Сюй Сусу ненависть к отцу и заставить её взглянуть в глаза собственным демонам.
Вэй Хэн, словно заправский психоаналитик, взял со стола чью-то забытую пластиковую ложечку и опустил в стакан с водой. Он принялся медленно, с методичной точностью водить ей по кругу. Рука двигалась плавно, задавая воде ровный, усыпляющий темп. Послышался тихий, монотонный шорох пластика о донышко — этот звук обволакивал, лишая воли.
— Нет, — негромко, вкрадчиво произнес Вэй Хэн. — Ты ошибаешься.
Взгляд Сюй Сусу против воли приковал крошечный водоворот в стакане. Загипнотизированная вращением воды, она тихо повторила:
— Ошибаюсь?..
— Именно так. То, что ты чувствуешь к отцу — не уважение и уж точно не любовь. Это глухая, черная ненависть. Ты ненавидишь его за то, что он никогда не видел в тебе человека. Для него ты — лишь паразит, его продолжение, лишенное собственного «я». Кусок плоти, отрезанный от его тела, безвольная кровь. У тебя не было права голоса, права на жизнь. Чему он тебя учил? Что воля отца священна? Что женщина должна безропотно сносить любые унижения и беспрекословно подчиняться хозяину?
Вэй Хэн замолчал. Его взгляд скользнул ниже, к подолу её брюк.
— И он изувечил твои ноги. Верно?
Он заметил это еще при первой встрече. Сюй Сусу передвигалась странно — семенила крошечными, неуверенными шажками, едва отрывая подошвы от земли, а обувь всегда носила самого маленького, детского размера.
Девушка судорожно вздохнула, словно её обдали ледяной водой, и испуганно подогнула ноги под себя, сжавшись еще сильнее. На бледных щеках выступил лихорадочный румянец, в широко раскрытых глазах заблестели слезы.
Вэй Хэн безжалостно ударил по самому больному. Эти деформированные ступни были её самым постыдным секретом, который она прятала от мира долгие двадцать семь лет.
Она рванулась, пытаясь закрыть ступни руками, словно испугавшись, что собеседник сейчас заставит её разуться. Но цепь наручников натянулась, металл впился в тонкую кожу. На запястьях выступили алые капли, пачкая холодную сталь.
В конце концов силы оставили её. Обмякнув на стуле, она тяжело дышала, а взгляд её снова приковало гипнотическое вращение ложечки в стакане.
Вэй Хэн не пытался её остановить. Он терпеливо ждал, пока утихнет эта вспышка бессильной злобы, и лишь затем продолжил:
— Твой отец сначала искалечил твое тело, а потом принялся за разум, выжигая из него всё человеческое, чтобы превратить тебя в послушную рабыню. А теперь он заставил тебя убивать. У тебя никогда не было собственной воли — ты лишь марионетка в его руках. Знаешь, я изучил медицинскую карту Сюй Хуншаня. Год назад из-за запущенного орхита и некроза тканей ему ампутировали оба яичка. Для человека с его диктаторскими замашками потеря «мужской силы» стала сокрушительным ударом. Он задыхался от злобы и бессилия.
— Представь, каково ему было лишиться того, что он считал основой своей власти. А вскоре его разбил паралич, превратив в беспомощный овощ. Он исходил ядом от ненависти ко всем здоровым, полноценным мужчинам. Но сам сделать ничего не мог. И тогда он использовал тебя. Твоими руками он лишал их жизни, а затем заставлял срезать плоть... Это чудовищно. Он уничтожил твою плоть, лишил разума, а теперь растоптал твою жизнь. Неужели ты до сих пор не ненавидишь его?
Сюй Сусу медленно подняла голову:
— Вы... хотите, чтобы я его возненавидела?
— Ты обязана это сделать.
— Зачем?
— Только так ты сможешь спастись. Если ты расскажешь суду об издевательствах, о том, как он заставил тебя пойти на это, у тебя появится шанс на снисхождение.
В пластиковом стакане вода кружилась всё быстрее, утягивая на дно. Монотонный стук ложки о стенки участился, напоминая глухой, надрывный плач.
Сюй Сусу завороженно смотрела в эту маленькую бездну. В её голове звенело — мысли путались, сменяясь звенящей пустотой, будто кто-то чужой бесцеремонно копался в её воспоминаниях. В тот миг, когда её сознание готово было окончательно соскользнуть вслед за водоворотом, Вэй Хэн резко вынул ложку и звонко стукнул ей по краю стакана.
Резкий звук вывел её из транса. Она вскинула голову, и в её глазах отразился первобытный страх перед этим бледным человеком, который так легко взломал её психологическую защиту. Какими бы благородными ни были его мотивы, бесцеремонное вторжение в душу привело её в ужас.
Вэй Хэн накрыл ладонью стакан, останавливая колыхание воды.
— А теперь скажи мне: ты его ненавидишь?
Сюй Сусу долго смотрела на него. Её плечи мелко дрожали, а на губах проступила жуткая, изломанная улыбка:
— Да. Ненавижу.
Вэй Хэн приподнял брови, собираясь что-то сказать, но она перебила его, её голос сорвался на шепот:
— Но не отца.
В её глазах полопались мелкие сосуды, окрасив белки в багровый цвет. Черты лица исказила безумная гримаса:
— Я ненавижу свою мать!
Вэй Хэн промолчал. Лишь слегка шевельнул ладонью, побуждая продолжать.
Сюй Сусу запрокинула голову и зашлась сухим, лающим смехом. Он прозвучал так пронзительно и жутко, что захотелось заткнуть уши, но оборвался так же внезапно, как и начался.
— Вы правы, — выдохнула она, резко опустив ноги на пол. — Мне действительно ломали кости ступней.
Она сбросила испачканные грязью туфли, обнажив свое увечье.
Вэй Хэн повидал немало грязи и человеческой жестокости, но вид этого тихого домашнего уродства заставил его содрогнуться. Он замер, не в силах отвести взгляд.
На Сюй Сусу были надеты тонкие капроновые следки. Под полупрозрачной тканью угадывались очертания ступней, мало похожих на человеческие. Словно из середины стопы вырезали кусок плоти, а носок и пятку грубо сшили вместе. Ступни напоминали уродливые треугольники. Пальцы были намертво сжаты в комок и неестественно подогнуты под подошву — так птица цепляется за ветку, пытаясь удержать равновесие на непослушных, искривленных костях.
Её бинтовали как минимум дважды. На подъемах стоп всё ещё угадывались глубокие шрамы — следы от грубых повязок, которые врезались в живое мясо, нагнаивались и заживали уродливыми рубцами.
Как близкие могли сотворить такое с собственным ребенком? Какая бездна садизма скрывалась за стенами этого благообразного дома?
Сюй Сусу опустила голову, глядя на свои уродливые ноги. Она принялась покачивать ими в воздухе, словно маленькая девочка, сидящая на мостках у теплой речки. В этом жесте было столько жуткой, неуместной безмятежности, что у Вэй Хэна по спине пробежал холодок.
— Знаете, сколько лет я не снимала обувь нигде, кроме своей комнаты? — тихо спросила она.
Её лицо скрывала тень, но голос вдруг вернул прежнюю детскую, почти веселую интонацию.
Вэй Хэн промолчал, позволяя ей выговориться.
— Шестнадцать лет, — вздохнула она. — В седьмом классе меня поселили в школьное общежитие. Я ведь до последнего думала, что у всех девочек такие ноги. Но когда я разулась перед сном, чтобы помыть ноги... все замолчали.
Она запнулась. Веселые нотки бесследно исчезли, уступив место глухой, давящей тоске:
— Я никогда не забуду их взгляды. На меня смотрели как на неведомую зверушку, как на мутанта. С тех пор я возненавидела магазины. Я никогда не примеряла туфли при чужих людях, обходила стороной толпы. Я даже стоять долго не могу — кости начинают ныть так, что хоть вой.
Она тихо заплакала. В этих слезах не было злости — лишь бесконечная, выжигающая душу скорбь и стыд, въевшийся под кожу.
— Вернувшись домой в те выходные, я устроила истерику. Рыдала, кричала, спрашивала, зачем они это сделали. Отец не стал слушать — просто заехал мне по лицу и запер в комнате. А потом они с мамой начали ругаться за стеной.
Она издала сухой, ядовитый смешок:
— Знаете, из-за чего они спорили? Из-за возраста! Отец кричал, что нужно было ломать кости в семь лет, а мать оправдывалась, что ждала окончания начальной школы... Это был единственный раз, когда она посмела перечить ему. Отец взбесился и избил её. Спасаясь от ударов, она вбежала ко мне, стащила меня с кровати и зашептала: «Уходим, дочка. Поедем к тётушке Ду, она поможет перебинтовать ноги как надо». Эта Ду была её подругой из школы «женской добродетели». Именно она когда-то принесла бинты. Но мне было так больно... Я не хотела никуда идти, упиралась. И тогда родная мать принялась бить меня и волочь к выходу. У дверей нас перехватил отец. Он рассвирепел еще сильнее, потому что мама в спешке расцарапала ему лицо до крови.
Сюй Сусу заговорила быстрее, монотонно повторяя те же страшные показания, что давала на первом допросе:
— Отец никогда не был так страшен. Он запер меня, схватил мать за волосы и вытащил на улицу. Шел проливной дождь. Я взобралась на табуретку у кухонного окна, чтобы видеть задний двор. Мама стояла на коленях в грязи, умоляла его о чем-то, но он не слушал. Он бил её ногами по лицу, прыгал на груди, а потом взял тяжелый булыжник и принялся методично бить по голове...
Её черные волосы шелковым водопадом струились по плечам, а изуродованные ступни продолжали покачиваться в такт словам. Если бы не уродство ног, картина казалась бы почти поэтичной.
Лицо её окоченело, превратившись в восковую маску. Жуткая улыбка казалась свежей раной, готовой вот-вот брызнуть кровью. Она легонько шевелила пальцами ног, словно любуясь нанесенным ущербом.
— Я ненавижу отца, — прошептала она, и в голосе её змеем скользнул яд. — Но мать я ненавижу стократ сильнее.
В слове «мать» сконцентрировалась вся её многолетняя боль, обида и ярость.
Слезы хлынули из её широко раскрытых глаз, капая на истерзанную кожу ступней. Она судорожно сжала челюсти, будто пыталась перекусить невидимую нить, связывающую её с прошлым.
— Я была ребенком! Я не знала, правы они или нет! Но мать... она во всём ему потакала! Помогала ломать меня, держать в узде! Они лишили меня нормального тела, а теперь отняли будущее!
Она вскинула голову. Мокрые волосы прилипли к лицу, делая её похожей на утопленницу, восставшую из темной глубины. В её взгляде горело безумие:
— Вы думаете, она приехала в Иньцзян ради меня? Искала дочь? Ха-ха-ха! Да плевать ей на меня! Она искала своего господина! Эта побитая собака, которую он едва не зарыл заживо в землю, приползла на его запах! Лучше бы она сгнила на том дворе! Лучше бы он тогда закопал меня! Я ненавижу её! Она ни разу в жизни не защитила меня, не объяснила, что хорошо, а что плохо. Я была для неё лишь разменной монетой, жертвенным ягненком, которого она услужливо вела на заклание своему домашнему божку! И даже когда отец приказал мне проливать кровь, она прибежала не спасать меня. Она твердила одно: «Слушай папу, дочка, иначе это великий грех!» Представляете? Это грех!
Её крик сорвался на хриплый, удушающий смех:
— Я была послушной дочерью целых двадцать семь лет! И ради чего? Чтобы они сделали из меня чудовище?! Я проклинаю день, когда они дали мне жизнь! Они мне не родители, они палачи! Они методично, год за годом, превращали меня в эту уродливую куклу, а теперь хвалят за послушание? Да я бы предпочла родиться у последней портовой девки или наркомана, только бы не иметь с ними ничего общего! Мне противно чувствовать их кровь в своих венах, меня тошнит от самой себя! Всё мое существо сгнило, покрылось язвами изнутри! Этого они хотели?! Я ненавижу их... Господи, как же я хочу их убить!
http://bllate.org/book/20695/4633218
Готово:
