В мгновение, когда произошла авария, в голове Линь Юя всё взорвалось оглушительным гулом. Мысли испарились, оставив лишь звенящую пустоту. Мир перед глазами залило багровой пеленой. И всё же, повинуясь чистому инстинкту, он рванулся вперёд, закрывая собой сидевшего рядом человека, который застыл от ужаса.
Повернув голову, Линь Юй вгляделся в лицо брата — лицо, которое, если присмотреться, почти не имело общих черт с отцовским. На нём застыло выражение глубочайшего, никогда прежде не виданного потрясения.
Машина юзом протащилась по асфальту и со скрежетом влетела в дорожное ограждение. Сознание Линь Юя плыло. Лишь когда движение прекратилось, он понял: багровая пелена перед глазами — это не игра воображения, а кровь. Она струилась из глубокой раны на лбу, заливая веки.
Сквозь нарастающий звон в ушах он услышал яростный крик Линь Июя, адресованный сбегающейся толпе зевак:
— Скорую! Вызывайте скорую, живо!
А в следующий миг Линь Июй грубо, до боли сбросил с себя руки Линь Юя, всё ещё пытавшиеся его защитить.
— Да кто тебя просил соваться?! — прошипел он сквозь зубы, исказив лицо в яростной гримасе. — Без тебя бы обошёлся! На кой чёрт ты на меня полез?!
Линь Юй растерянно смотрел на брата, внезапно взорвавшегося злостью. По привычке на его бледных губах промелькнула робкая, виноватая улыбка. Он приоткрыл рот, силясь что-то объяснить, но из горла не вылетело ни звука.
«Наверное, мне действительно не стоило напрашиваться на этот семейный ужин, — отрешённо подумал он. — Не стоило цепляться за призраки былого тепла, которого давно нет. Это мне наказание».
Сознание погасло. Это было последнее воспоминание перед тем, как мир вокруг него погрузился в темноту. Когда Линь Юй снова открыл глаза, в палате царило мёртвое одиночество.
Горло нещадно жгло от сухости, конечности налились свинцовой слабостью. Каждая клеточка измученного тела буквально кричала о том, как долго он пробыл в беспамятстве. И ещё о том... что ухаживать за ним никто особо не стремился.
Впрочем, просыпаться в абсолютном одиночестве для Линь Юя было делом привычным. Нащупав кнопку вызова, он слабо нажал на неё. Спустя минуту палата наполнилась шорохом белых халатов: врачи засуетились вокруг койки, проводя осмотр.
Сотрясение мозга средней степени, перелом левой руки, рваная рана на голове, швы...
Сухой перечень травм едва задевал его сознание. Он слушал вполоборота, а затем, словно напроказивший ребёнок, несмело потянул доктора за край халата здоровой правой рукой:
— Скажите... а ко мне кто-нибудь приходил? Из семьи?
Врач запнулся. Под медицинской маской промелькнуло искреннее сострадание.
— Да... заходили. Один раз.
Они ушли почти сразу же, как только услышали, что кризис миновал и пациент придёт в себя в течение суток. Впрочем, в больнице эти люди появлялись регулярно. Но приходили они к другому человеку — тому, кто поступил вместе с Линь Юем.
Травмы этих двоих различались как небо и земля. Младший брат отделался лишь парой царапин и лёгким испугом, его анализы были в идеальном порядке, и сегодня его уже готовили к выписке. Тем не менее у его палаты постоянно толпились заботливые родственники. Возле Линь Юя же, который едва не переступил порог загробного мира, стояла гробовая тишина. Никто из близких даже не поинтересовался его самочувствием.
Доктор искренне не понимал, как в одной семье может быть столь вопиющее разделение на любимчиков и изгоев. Но чужая семья — потёмки, тем более когда речь идёт о богачах. Ему оставалось лишь ответить как есть.
Вопреки ожиданиям врача, на лице юноши не отразилось горькой обиды. Он лишь послушно, по-детски прищурил глаза, силясь улыбнуться:
— Да, конечно... Они у меня очень занятые.
«Значит, всё-таки приходили».
Линь Юй прекрасно понимал, как жалко сейчас выглядит — словно потрёпанная плюшевая игрушка, которую выбросили на помойку. И всё же в груди потеплело. Он не мог подавить глупую, наивную радость.
Может, они всё-таки переживали за него? Интересно, кто это был: старший брат? Или средний? А вдруг... отец?
При мысли о строгом, властном отце Линь Юй невольно втянул голову в плечи. Воспоминание о том, как тот холодно указал ему на дверь в их последнюю встречу, до сих пор стояло перед глазами.
Пальцы Линь Юя дрогнули. Давно онемевшее, израненное сердце снова уколола крошечная, но невыносимо острая игла.
Медсестра, глядя на его мертвенную бледность, почувствовала, как сжимается сердце. Как у кого-то поднималась рука бросить этого послушного, кроткого мальчика одного в пустой палате?
— Мне нужно взять кровь на анализ, — как можно мягче произнесла она.
— Хорошо, — Линь Юй вежливо улыбнулся ей. — Спасибо вам.
Голос его звучал тихо, едва слышно — под стать его истощённому телу.
Вскоре медперсонал разошёлся. Из реанимации Линь Юя перевели в обычное терапевтическое отделение.
Мысли его то и дело возвращались к брату. Как там Линь Июй? И как сообщить остальным, что он наконец пришёл в себя?
Он достал телефон. Треснувший при аварии экран неохотно мигнул и загорелся. Сенсор заметно подлагивал, но аппарат всё ещё дышал. Линь Юй облегчённо выдохнул, открыл список контактов, но занёс палец над экраном и... замер.
Позвони он сейчас — и наверняка нарвётся на холодную отповедь за то, что отвлекает занятых людей от важных дел. Линь Юй долго колебался и в итоге заблокировал экран.
И именно в этот момент из коридора донёсся голос, от которого всё его существо содрогнулось от застарелого страха.
Линь Юй резко вскинул голову. За дверью звучал голос Лу Жуна — его бывшего лучшего друга, с которым они со скандалом разорвали все связи. И вторил ему звонкий голосок Линь Июя.
Не помня себя, Линь Юй рванул из вены катетер капельницы. Игнорируя вспыхнувшую боль, он сполз с койки и на неслушающихся ногах доковылял до двери. Прильнув к стеклянному смотровому окошку, он замер.
По иронии судьбы его палату расположили прямо напротив палаты Линь Июя.
Там, в коридоре, молодой наследник семьи Лу, Лу Жун, бережно, словно преданный рыцарь, поддерживал Линь Июя под локоть. Его взгляд лучился бесконечной нежностью.
— Июй, осторожнее, не спеши, — тихо произнёс он.
Линь Юй оцепенел. Это «Июй» по звучанию было почти неотличимо от того, как Лу Жун когда-то звал его самого — «Юйюй».
До того дня, как Лу Жун признался ему в чувствах и получил отказ, они были неразлейвода. Лу Жун всегда улыбался этой тёплой, ласковой улыбкой и звал его: «Юйюй, Юйюй...»
Оттого Линь Юю и было так невыносимо больно. Стоило ему отвергнуть чувства друга, как тот, уязвлённый в своём эго, в одночасье перечеркнул все годы их детской дружбы. Лу Жун не просто разорвал с ним общение — он пустил грязный слух, будто это Линь Юй вешался на него, преследовал и не давал прохода, вынудив несчастного Лу Жуна пойти на крайние меры.
В те дни Линь Юй вынес ушаты грязи: друзья и обожатели Лу Жуна поливали его помоями на каждом углу, обзывая бесстыжим прихвостнем.
Он искренне не понимал, за что с ним так обошлись. Почему обычный отказ превратил его в глазах общества в озабоченную, жалкую прилипалу?
Линь Юй мог безропотно сносить любые обиды от родной семьи, но терпеть подлость чужих людей не собирался. Услышав этот до боли знакомый голос, он почувствовал, как в груди закипает глухая ярость. Ему хотелось распахнуть дверь, сорвать с Лу Жуна маску благородства и закричать, чтобы тот прекратил ломать комедию и вешать лапшу на уши очередному наивному дураку.
Однако пальцы, лежащие на металлической ручке двери, так и не смогли её нажать.
Линь Июй счастливо улыбался в ответ, принимая заботу с кокетливой благодарностью.
На младшем брате не было ни единой царапины — чистый, ухоженный, благополучный. Линь Юю не нужно было зеркало, чтобы понять, насколько контрастно они смотрятся: сам он сейчас походил на рваную тряпичную куклу, кое-как сшитую суровыми нитками.
Рядом стоял их средний брат. Обычно резкий, вспыльчивый и вечно раздражённый, сейчас он на удивление терпеливо и мягко произнёс:
— Ладно, пойдём домой. Отец со старшим братом сегодня отменили все встречи. Семейный ужин всё-таки состоится — отпразднуем твоё чудесное спасение.
При слове «ужин» Линь Юй судорожно отдёрнул руку от дверной ручки, будто та раскалилась докрасна. Он отступил на пару шагов назад. С его лица сползла маска смирения, обнажив глубокую, кровоточащую рану в самой душе.
Семейный ужин... Опять этот семейный ужин.
Оказывается, праздник жизни превосходно обходится и без него. Для них эта встреча всё равно будет идеальной.
Все его жалкие надежды, вся глупая вера в лучшее в один миг были безжалостно растоптаны и залиты ледяной водой реальности. Внутри расползался глухой, непроглядный холод.
Разговоры о вечной занятости и неотложных делах оказались дешёвой фальшивкой. Они не были заняты. Им просто было плевать. Плевать на него.
Потому Линь Июя, отделавшегося лёгким испугом, увозили домой под белы рученьки, словно драгоценное сокровище, пока он, Линь Юй, выкарабкавшись из когтей смерти, сидел в четырёх стенах, и никто даже не знал, что он очнулся. Он мог лишь жалко подглядывать сквозь щель за чужим, недосягаемым для него миром счастья.
Сердце, пустившееся в неистовый галоп, вдруг сдавило резкой, удушающей болью. Линь Юй охнул и, сползая по стене, медленно опустился на холодный пол...
***
Эта вспышка боли словно запустила какой-то необратимый механизм. Даже когда Линь Юй послушно лежал в постели, его внутренние органы то и дело пронзали внезапные, ничем не объяснимые спазмы.
Мучения продолжались сутки, пока в палату наконец не вошёл лечащий врач. На его лице, обычно беспристрастном, застыла тяжёлая тень.
Линь Юй тупо смотрел на шевелящуюся ткань медицинской маски. В ушах стоял такой плотный гул, что слова долетали до него как сквозь толщу воды.
Но он расслышал всё. До последнего слога.
Генетическое заболевание. Точно такое же, какое когда-то унесло жизнь его матери.
Какая злая ирония судьбы.
В семье его всегда считали чужаком. У отца были резкие, хищные черты лица, и оба старших брата унаследовали эту властную, агрессивную породу. Линь Юй же пошёл в мать — тонкие, изящные черты, мягкий, беззащитный взгляд испуганного зверька. Никто, глядя на него, и подумать не мог, что он родной сын сурового Линь Чанцзина.
И надо же было такому случиться, что именно он, самый ненужный, самый блёклый ребёнок в доме, унаследовал смертный приговор своей матери.
— Мама... — едва слышным шёпотом выдохнул он. — Ты пришла за мной?
Воспоминания о матери обрывались на его шестом дне рождения, но их тепла хватало, чтобы согревать его душу в самые мрачные, полные унижений годы.
— Что вы сказали? — переспросил врач, не расслышав бормотания.
— Ничего, — Линь Юй слабо улыбнулся. — Я знаю об этой болезни. От неё умерла моя мама.
Доктор тяжело вздохнул:
— Мы соберём консилиум ведущих специалистов, чтобы подобрать для вас оптимальный курс...
— Не нужно, — мягко, но непреклонно прервал его Линь Юй. — Я хочу выписаться.
— Но это исключено! — опешил врач. — Вы хоть понимаете, что без поддерживающей терапии ваши органы начнут отказывать один за другим в самые кратчайшие сроки?..
— Понимаю, — в голосе Линь Юя впервые прорезались те самые стальные нотки, которые отличали породу семьи Линь. — Химиотерапия и капельницы — это адская мука. К тому же, даже при самом удачном раскладе это подарит мне от силы полгода овощного существования. Пожалуйста, подпишите документы на выписку.
Он слишком хорошо помнил последние слова матери перед смертью. Она горько жалела, что потратила драгоценные крупицы оставшегося времени на бессмысленное, истязающее тело лечение. Она не успела рассказать, чего именно хотела, но Линь Юй знал: она просто желала напоследок вдохнуть жизнь полной грудью, а не угасать в стерильном склепе больничной палаты, словно жухлый осенний лист.
***
Когда человек твёрдо решает уйти, удержать его невозможно.
Несмотря на протесты врачей и уговоры сердобольной медсестры, Линь Юй настоял на своём, подписал бумаги и покинул больницу.
Он готовился к невыносимым мукам, но, к его удивлению, после того первого приступа в палате боль прекратилась. Его угасание походило на участь лягушки в медленно закипающей воде — безболезненно, почти незаметно тело наливалось хрупкой, сонной слабостью.
Кто бы мог подумать, что этот последний месяц станет самым счастливым и безмятежным временем во всей его жизни.
Но финал наступил быстрее, чем он рассчитывал.
Тёплый ветер трепал его волосы на палубе прогулочной яхты. Линь Юй грел ладони о стаканчик с горячим чаем с молоком, когда земля вдруг ушла у него из-под ног. Голова закружилась, колени подогнулись, и он мешком рухнул на дощатый настил. Стакан покатился в сторону, разливая сладкую жидкость.
В этот миг он всё понял. Пора.
На душе было на удивление тихо и спокойно. Лишь лёгкий укол сожаления беспокоил его: он так и не успел встретить рассвет в открытом море.
«Пожалуй... нужно сделать один последний звонок», — отрешённо подумал Линь Юй.
За этот месяц добровольного изгнания он наконец-то исцелился от своей слепой зависимости. Он больше не вымаливал их крохи любви, не ждал понимания. Тот факт, что за тридцать дней никто из родственников даже не попытался его разыскать, больше не ранил его. Ему было всё равно.
Он открыл разбитый экран телефона и уверенным движением набрал номер, который знал назубок. Спустя три долгих гудка на том конце провода сняли трубку.
— Линь Юй? — раздался из динамика суровый, властный голос, не терпящий возражений.
— Это я, отец, — тихо прошелестел юноша, опуская веки.
Взгляд застилала туманная дымка, дышать становилось всё труднее, лёгкие словно каменели.
На том конце провода тут же вспыхнуло глухое раздражение Линь Чанцзина:
— Опять твои капризы? Снова сбежал из дома? Июй ходил проведать тебя в больницу, но палату уже освободили. До каких пор ты будешь устраивать эти дешёвые концерты, чтобы привлечь к себе внимание? Когда Июя только приняли в семью, ты разыгрывал точно такие же сцены. Тебе не кажется, что пора наконец повзрослеть?
Голос отца так и сквозил ледяным пренебрежением:
— Если бы Июй так упорно не настаивал на том, чтобы вернуть тебя к ужину, аварии бы не произошло. Ты хоть извинился перед братом за свои художества?
Холод расползался по венам, сковывая тело. Линь Юй хотел было рассмеяться, но сил не осталось даже на слабый вздох. Губы лишь горько дёрнулись.
Значит, даже балансируя на грани жизни и смерти в реанимации, он в глазах отца оставался капризным, эгоистичным ребёнком. Ему по-прежнему вменялось в обязанность вымаливать прощение у Линь Июя, а само приглашение на семейный ужин преподносилось как величайшая милость.
Куда же исчез тот человек из его детства, который когда-то ласково улыбался ему и покупал карамельки в ярких обёртках? Как он превратился в это бездушное изваяние?
Накатило непреодолимое утомление. Собрав последние крохи сил, Линь Юй шевельнул пальцем и, не слушая дальнейшие нотации, сбросил вызов.
Линь Чанцзин ошеломлённо уставился на замолчавший экран. Младший сын впервые в жизни посмел прервать его на полуслове. Заготовленная фраза «Живо возвращайся домой!» так и застряла в горле. На мгновение в груди старого бизнесмена шевельнулось странное, липкое беспокойство. Оно промелькнуло так быстро, что показалось глупым наваждением.
Словно... он только что безвозвратно потерял нечто бесценное.
А Линь Юй просто разжал пальцы. Треснувший мобильник глухо стукнулся о палубу, и его дисплей навсегда погас.
Точь-в-точь как его собственная жизнь.
Линь Юй медленно закрыл глаза. В гаснущем разуме, прежде чем его поглотила вечная, ласковая тьма, промелькнула последняя отчаянная мысль:
«Господи, как же сильно мне хотелось быть любимым...»
http://bllate.org/book/20681/4439431
Готово:
