История с потерянной шпилькой принесла неожиданные плоды: Лу Цинчжэу отчётливо заметил, как смягчился малый император. Едва на следующий день наставник ступил на территорию Запретного города, как у ворот его уже дожидался императорский паланкин.
Встречать его вышел лично Чаншунь. Расплывшись в подобострастной улыбке, евнух поклонился:
— Его Величество проявляет заботу о немощном здравии господина Лу и соизволил пожаловать вам право передвигаться по дворцу в паланкине.
«А щенок-то научился манерам», — иронично отметил про себя Лу Цинчжэу.
Позволив Чаншуню под локоть усадить себя в экипаж, он прищурился, мысленно подбивая дебет с кредитом своего нового «жалования».
Служебный транспорт от порога до порога, трёхдворовый усадебный дом в западном квартале... Оклад, правда, скромный, да и выходных не предвидится вовсе, зато привилегий хватало.
Если бы только венценосный ученик не был будущим деспотом, а при дворе не плел козни всесильный первый министр Вэй, жизнь и вовсе казалась бы сказкой.
Занятия один на один быстро вошли в привычную колею. Всего за несколько дней Нин Цзюань заставил Лу Цинчжэу по-новому оценить глубину своего разума. «Иллюстрированное руководство для императоров» они закончили в считанные дни, так что пришлось безотлагательно переходить к следующим трудам.
Мальчик обладал редчайшим даром: любой текст — хоть «Шестикнижие», хоть истории — он запоминал с одного прочтения. Причём ещё до того, как наставник доходил до нужной главы, мальчик успевал всё изучить самостоятельно. А едва Лу Цинчжэу появлялся в кабинете, Нин Цзюань осыпал его точечными вопросами, на лету схватывая пояснения и с лёгкостью строя умозаключения.
Вот только почерк у мальчишки всё ещё хромал — от неуклюжих детских каракулей он лишь едва-едва перешёл к относительно сносным начертаниям.
Впрочем, о феноменальных успехах правителя знали лишь двое. Для остальных Чаншунь исправно распускал слухи через дворцовых слуг: дескать, Его Величество всё ещё тупит над «Беседами и суждениями», а Великий наставник Лу снова плюётся кровью от досады.
Когда дневной урок завершился раньше обычного, Лу Цинчжэу чувствовал, как от непрерывной речи пересохло в горле. Он сделал несколько глотков тёплого чая, приглушив сдёрнутую сухость, и с лёгкой улыбкой глянул на столик Нин Цзюаня, где лежал прочтённый до середины том «Всеобъемлющего зеркала».
Сперва он сомневался, способен ли этот мальчишка постичь столь мудрый труд, но теперь от сомнений не осталось и следа.
Что и говорить — достойный главный соперник для главного героя.
Нин Цзюань, будучи крайне чутким, тут же смерил его суровым взглядом:
— Чему ты умываешься улыбкой?
— Да так, пустяки, — мягко ответил Лу Цинчжэу, безотказно усыпляя бдительность ученика лестью. — Субъект просто подумал, что у Вашего Величества есть все задатки стать мудрым и великим государем.
Маленький император поджал губы и с мрачным видом отложил свиток. Похвала наставника не вызвала у него ни малейшей радости.
Вэй Хэжун забрал всю власть в свои руки. Под предлогом того, что «государь ещё слишком мал», он даже не допускал мальчишку до утренних аудиенций. Чиновники при дворе хоть и роптали вполголоса, перечить всесильному министру не смели.
Нин Цзюань взошел на престол в спешке. За его спиной не было ни влиятельного рода, ни верных сторонников. Покойный Император Чуньань оставил ему лишь разоренную казну и хаос. Наследнику запрещалось покидать дворец, он не мог выйти на связь с внешними министрами и пребывал в полной изоляции.
Никто не осмеливался протянуть ему руку.
Никто, кроме Лу Цинчжэу.
Тот мог сослаться на недуг и не приходить, но день за днём, превозмогая болезнь и рискуя головой, пробирался во дворец, чтобы учить его.
А сам Нин Цзюань пока был слишком слаб, чтобы защитить даже своего наставника.
Лу Цинчжэу невзлюбил этот его не по-детски тяжелый, озабоченный вид. Не удержавшись, он протянул руку и слегка цапнул юного государя за щеку. Щёчка оказалась мягкой, нежной и невероятно приятной на ощупь — точь-в-точь как рисовая клёцка-моти.
Мальчишка тут же вскинул на него огромные, тёмные, как агат, глаза и прошипел:
— Дерзость!
Выглядело это довольно внушительно, вот только сам император был слишком уж мал. Как бы ни был силен волчонок, его детский укус не причинит боли.
Лу Цинчжэу не только не испугался, но и с удовольствием ужалил щеку ещё разок, прежде чем убрать руку, и беззаботно бросил:
— Ваш слуга виновен, карайте смертью.
Слова звучали как покаяние, да только на бледном, источенном болезнью лице цвела беззаботная улыбка. Глядя на эту чахоточную бледность, рассердиться по-настоящему было просто невозможно.
Нин Цзюань стиснул зубы. Воспоминание о нефритовой шпильке заставило его загнать гнев глубоко внутрь.
А Лу Цинчжэу, точно обращаясь к самому себе, вздохнул:
— Щечки совсем впалые, одна кожа да кости... Если так пойдет и дальше, ты и до Чаншуня не дорастешь.
Брови маленького императора поползли кверху от такого возмутительного пассажа.
Заметив, что волчонок вот-вот щелкнет зубами, Лу Цинчжэу мгновенно сменил тему:
— Скоро у Вашего Величества будет небольшой подарок. А сейчас дворцовые ворота скоро закроются, так что вашему слуге пора.
Договорить он не успел — его сотряс очередной приступ тяжелого, надрывного кашля.
Нин Цзюань лишь молча перевёл взгляд.
У него возникло четкое подозрение, что наставник делает это нарочно.
Впрочем, Цинчжэу кашлял вовсе не напоказ. Смахнув слезинку, он тяжело смежил веки, ощущая, как из него вытекают последние силы. Сделав глоток горячего чая, он немного вернул краску на белое, точно рисовая бумага, лицо, хотя при попытке подняться перед глазами всё равно поплыли темные круги.
Нин Цзюань инстинктивно дернулся, желая поддержать его, но на полпути рука застыла, и он смущенно отдернул ее обратно.
Весенний холод в Яньцзине ещё не отступил. Каждодневные поездки отнимали у больного слишком много сил. Даже с императорским паланкином эта дорога изматывала его до предела. Лекари в один голос твердили, что Цинчжэу нужен абсолютный покой: болезнь подточила самые корни его организма.
Лу Цинчжэу был слишком худым. Когда его раздирал кашель, казалось, будто хрупкие кости вот-вот выпрыгнут из плоти, заставляя любого невольно затаить дыхание от страха за его жизнь.
Сжав губы, Нин Цзюань все же не удержался:
— В пределах врат Дуаньмэнь есть служебные покои Палаты Наставников Наследника. Тебе стоит остаться во дворце.
Лу Цинчжэу лишь мягко улыбнулся и качнул головой:
— Нельзя. В поместье меня кое-кто ждет.
Чэнь Сяодао изо дня в день верно ждал его дома, чтобы учиться грамоте, и прямо сейчас, вернее всего, уже подпирал дворцовые ворота, болтая со стражниками.
Однако лицо маленького императора медленно заволоклось мрачной тенью. Чуждым, холодным взглядом он провожал уходящую фигуру наставника.
«Кто-то ждет его дома?
Кто именно?
Неужели этот человек важнее его, императора?
Разве Лу Цинчжэу не холост?
... Почему у Нин Цзюаня нет никого, кроме Лу Цинчжэу, а у Лу Цинчжэу есть кто-то еще?»
***
Лу Цинчжэу и понятия не имел о том, какие темные омуты бурлят в душе его ученика.
Вернувшись в усадьбу, он позанимался с Чэнь Сяодао и проверил пройденный материал. Закончив урок, Цинчжэу внезапно вспомнил прошлый разговор:
— Господин Фань всё ещё не ходил в аптеку «Аптека Добродетели и Милосердия» за лекарством?
Сяодао закивал:
— Чуть не забыл вам рассказать! Я сегодня как раз ходил на его улицу, поболтал с соседями господина Фаня.
Этот парень обладал удивительным даром: стоит ему открыть рот — и сведений не оборешься. Цинчжэу отложил кисть и с интересом приподнял бровь:
— О, вот это мне уже интересно.
— Хе-хе, кое-что разведал, — со сдержанной гордостью произнес Чэнь Сяодао, сияя от мысли, что полезен хозяину. — Этого господина Фаня зовут Фань Синъянь. Отца он лишился еще ребенком, матушка растила его одна. В детстве учился неохотно, пока мать не взялась за него всерьез. Просидев годы над книгами, он сдал экзамены и пробился в люди.
Цинчжэу кивнул — всё сходилось с сюжетным каноном.
— Чтобы оплатить лечение старухи, господин Фань залез в долги ко всем соседям и сослуживцам. Теперь при его виде люди уходят на другую сторону улицы. Ему даже пришлось заложить собственный письменный стол! Нынче он работает прямо во дворе, усевшись на плоский камень. Соседи видят его сыновнюю почтительность, потому и не выбивают долги силой.
Лу Цинчжэу на мгновение лишился дара речи.
Собрать настолько детальную подноготную... Честь и хвала тебе, социальный гений Чэнь Сяодао.
Впрочем, стало ясно: Фань Синъянь загоняет себя в глухой угол.
Если он хочет спасти мать, у него не останется иного выбора, кроме как переступить через собственную совесть и запустить руку в казну. Но на его нынешней должности много не награбишь.
Остается лишь терпеливо ждать, когда тот решится на шаг.
***
Так прошло еще несколько дней. Лу Цинчжэу исправно совершал свои ежедневные вояжи во дворец.
В тот день императорский паланкин, как обычно, неспешно плыл по направлению к Дворцу Небесной Чистоты, как вдруг резко остановился.
Извне донесся властный, надменный голос:
— Кто там внутри позволил себе ехать в экипаже по дворцовым аллеям?
Кучер-евнух, признав говорившего, испуганно запричитал:
— Ваше Высочество князь Шу! В паланкине изволит находиться Великий наставник Лу. Господин Лу весьма слаб здоровьем, но изо дня в день дает уроки Его Величеству. В знак особой милости Его Величество пожаловал господину Лу право передвигаться в экипаже.
Лу Цинчжэу, уже занесший руку, чтобы приподнять шторку, замер.
Князь Шу, Нин Цун?
Пару дней назад Чэн Вэньан упоминал, что князь Шу на днях прибывает в столицу.
Земли Шу лежат далеко от Яньцзина. Даже с самыми быстрыми гонцами весть о кончине Императора Чуньаня должна была дойти до него не сразу, а сам он никак не мог прибыть так быстро. Уже здесь?
В оригинальном романе Нин Цзюань расправлялся с неугодными настолько кроваво и беспощадно, что удельные князья сидели тише воды, ниже травы, и автор почти не уделял им внимания.
Лишь благодаря предостережению Чэн Вэньана Лу Цинчжэу попросил Чаншуня разузнать подробности — и наткнулся на пикантные дворцовые тайны, о которых в книге не было ни слова.
Этот князь Шу отличался невиданной похотью. Еще до того, как получить надел и покинуть столицу, он дерзал заглядываться даже на наложниц собственного отца. Когда всё выплыло наружу, предыдущий государь чуть не зарубил мерзавца мечом, но из-за могущественного рода матери Нин Цуна его просто отослали с глаз долой в далекие земли Шу.
Из-за занавеса донеслось презрительное фырканье:
— О-о, так это тот самый наставник Лу, которого едва не забили до смерти евнухи? Наш маленький государь, я смотрю, безмерно чтит учителей! Пожаловал паланкин наставнику, а вот о родном дяде и не вспомнил.
В этих словах сквозило откровенное святотатство: князь ни во что не ставил молодого императора. Слуга-кучер покрылся холодным потом и, не смея перечить, лишь виновато кланялся.
Нин Цун смерил неподвижный паланкин скользким взглядом:
— Что же ты молчишь? Неужто императорский наставник считает себя выше ничтожного удельного князя и не соизволит даже выйти на поклон при встрече?
Лу Цинчжэу досадно вздохнул.
Пришлось кашлянуть и сдавленно произнести изнутри:
— Приветствую Ваше Высочество князя Шу. Ваш слуга подхватил тяжкую простуду и опасается передать недуг Вашему драгоценному здравию. Не дерзайте гневаться за сие невольное упущение.
Едва раздался его голос, как перекошенное спесью лицо Нин Цуна преобразилось.
С тринадцати лет этот человек предавался разврату, а с годами стал невероятно привередлив. В женской и мужской красоте он знал толк, оценивая всё — от черт лица и фигуры до тембра голоса и выправки.
Голос, донесшийся из-за плотной ткани, звучал неспешно. Пусть и слегка надсаженный кашлем, он проникал в самое сердце чистым, переливчатым звоном, точно хрусталь. И эта хрипота не портила его, а, напротив, придавала соблазнительную, интимную нотку... заставляя воображение рисовать картины того, как этот голос срывается до шепота на шелковых простынях.
«Редчайшее сокровище», — мгновенно сделал вывод Нин Цун.
Едва представив, какая красота скрывается в экипаже, князь позабыл о своем намерении устроить скандал. Разгладив отвороты халата и поправив волосы, он с фатовской грацией подступил к паланкину и протянул руку к занавеске:
— Раз уж малый император не убоялся хвори, чего бояться мне? Господин наставник, коль ты не желаешь выходить, я сам загляну к тебе.
Лу Цинчжэу нахмурился, быстро соображая, как отвадить мерзавца.
Нин Цун уже давно не встречал достойной добычи, а гарем в его усадьбе давно наскучил. Эхо звенящего голоса разжигало в нем всё более дикую похоть.
И вот, когда его пальцы уже коснулись ткани, снаружи раздался другой голос — по-детски звонкий, но исполненный ледяной, подлинно императорской ярости:
— Дядюшка! Зачем ты преградил путь наставнику Великого государства?!
Это был Нин Цзюань.
Лу Цинчжэу изумленно приоткрыл занавеску. Юный государь, очевидно, бежал сюда во весь дух. Его бледное лицо застыло суровой маской, а глаза метали молнии в сторону Нин Цуна.
Появление самого владыки Поднебесной требовало соблюдения хотя бы видимости приличий. Нападать на паланкин на глазах у государя было бы прямым вызовом.
Лу Цинчжэу полагал, что Нин Цун хоть немного умерит пыл.
Однако князь лишь на мгновение замер — и дерзким, бесстыдным движением рванул шторку на себя.
Внезапная вспышка дневного света ослепила Цинчжэу, и он столкнулся с полным безнаказанной похоти взглядом.
«М-да... — только и подумал Лу Цинчжэу. — Неучтённая переменная. Я и забыл, что передо мной наглец, дерзавший посягать на женщин собственного отца».
http://bllate.org/book/20491/3753100
Готово:
