Осень в Цзянчэне выпадала дождливой, но стоило небу расчиститься, как солнце озаряло всё вокруг пронзительным, ослепительным светом, присущим лишь равнинам Хуачжуна.
В этих лучах смуглая кожа Лэ Ганя приобретала утончённый медово-золотистый оттенок — точь-в-точь как на полотнах Моне или словно чуть подтаявший кленовый сироп.
Цзянь Няньбо заворожённо уставился на этот медовый отблеск.
Он никак не мог взять в толк: как этому парню — то есть не парню, а малому духовному бессмертному — удавалось одновременно бить по самому живому и оставаться до смешного нелепым?
Каждая его фраза звучала безупречно верно, к отдельным словам и придраться было нельзя, но, сплетаясь воедино, они вбивали Няньбо в ступор. Словно тот самый кленовый сироп: первый глоток кажется сладостным, но стоит распробовать чуть дольше, как проявляется странная, еле уловимая горчинка.
Впрочем, слова Лэ Ганя вопреки всему возымели неожиданный эффект. Няньбо, доселе растерянный и разрывающийся от досады с обидой, вдруг почувствовал, как вся накопившаяся горечь испарилась сама собой.
Цзянь Няньбо понял, что его обыграли по всем статьям.
— Брат, ты небось думаешь, будто я совсем без мозгов и без царя в голове? — Лэ Гань протянул руку и ласково, точно щенка, почесал Няньбо под двойным подбородком. — А я ведь всё понимаю. Если бы не...
Няньбо слегка откинул голову назад, не давая юноше касаться своей шеи.
Хотя, по правде говоря, прикосновение этой мягкой и тёплой ладони ему понравилось. Словно сложная гамма вкусов того самого сиропа — описать трудно, а тянет непреодолимо.
Лэ Гань замешкался, на его лице изобразилось искреннее виноватое сожаление:
— Если бы я не поддался порыву и не поплёлся к тому владельцу лавки, ты бы... не стал плакать, правда?..
— Молчи, — буркнул Няньбо.
Лэ Гань понятливо поджал губы, и фраза потонула в тишине.
Няньбо подумал, что если бы из уст юноши действительно вырвалось «извини», он, пожалуй, разозлился бы ещё пуще.
Потребовалось пару мгновений, чтобы вернуть голосу прежнюю твёрдость:
— Ты тут ни при чём, я сам сгоряча натворил глупостей. К тому же ты спасал меня. Дважды.
Тогда, на крыше общежития, когда он в полубессознательном состоянии едва не шагнул в бездну, именно брошенная Лэ Ганем фраза «горячая сухая лапша — сладкая» выдернула его из оцепенения. А когда его зажала орава амбалов, Лэ Гань бесстрашно закрыл его собой и крикнул: «Брат, беги!».
Даже зная, чем подобная расплата грозит ему самому.
— Тебе не за что просить прощения. Напротив, это я должен тебя благодарить, — с глубокой признательностью выговорил Няньбо. — Лэ Гань, спасибо тебе.
Щёки Лэ Ганя мгновенно вспыхнули румянцем, точно вечерние облака на закате:
— Я просто поступил так, как велело сердце. Брат, если я тебе понадоблюсь, только позови — я всегда рядом.
Между ними повисла странная, звенящая пауза, отчего доносившиеся со всех сторон крики зазывал и уличный шум показались ещё отчетливее.
Няньбо только собрался открыть рот, как из кармана раздалось трепетное: «Та-да-да-дам, та-да-да-дам!».
Старенькая «Нокиа» знала своего хозяина как облупленного. Звонок раздался как нельзя кстати, спасая от нахлынувшей неловкости.
— Сынок.
Вот только ситуация от этого проще не стала. Из динамика донёсся голос отца — строгого, заметно постаревшего, с глухим покашливанием.
— Сообщение прочёл? Ты это... не бери в голову. Мать просто соскучилась. С телефоном-то она обращаться не умеет, вот и попросила фельдшера из местной амбулатории набрать текст. Мать наговаривала, тот печатал, да так и отправил, не успев дописать...
Няньбо прекрасно понимал, отчего отец ходит вокруг да около. Вот только на душе царил такой хаос, что сил на словесные реверансы не осталось. Он спросил напрямую:
— Пап, нужны деньги на операцию?
Финальная строчка из СМС — «планируем лечь под нож на следующей неделе» — говорила сама за себя.
В трубке на мгновение воцарилось молчание, после чего отец негромко продолжил:
— Няньбо, не хотели мы с матерью тебя тревожить... Но скажи, у тебя на счету не осталось лишней копейки? Ну, тысяч эдак сорока. Операцию надо делать в уездной больнице, да и на восстановление уйдёт...
Почувствовав, как сын замер в растерянности, отец запнулся и попытался загладить вину:
— Если нет — ничего страшного! Сорок тысяч — сумма подъемная, мы с матерью перехватим у знакомых, соберём как-нибудь. Ты главное в университете береги себя, сынок.
Няньбо действительно пребывал в ступоре. После того как научный руководитель намекнул на отчисление, а секретарь Чжан пригрозил выговором, он уже не знал, каких ударов судьбы ждать от сегодняшнего дня и когда прилетит очередной.
«Подъёмная сумма? Сорок тысяч юаней — это, по-твоему, мало?!»
Придя в себя, Няньбо почувствовал, как виски ломит от тупой боли, будто по голове и впрямь ударила бешеная волна. В ушах шумело.
Его охватила бессильная досада, перемешанная с необоснованной злостью.
Родители всю жизнь прокопались в земле, привыкнув оперировать мелкими медяками: перекупщик забирает пшеницу по шестьдесят восемь фэней за цзинь; капельница с амоксициллином в сельском медпункте стоит двадцать юаней — поставил одну при простуде, и порядок; на праздник раз в год выберешься на ярмарку за новыми обновками — потратишь от силы тридцать-пятьдесят юаней.
Привыкнув к грошовым расходам, они просто не способны были осознать масштаб десятков тысяч, необходимых на операцию.
Из-за отсутствия понимания люди часто становятся наивными до глупости и нерассудительно отчаянными.
Няньбо искренне сочувствовал родителям, но в то же время ощущал жгучую тоску. Пересилив себя, он выдавил:
— Пап, сейчас главное — остановить болезнь. О деньгах не думай, дай мне немного времени.
Отец долго молчал, прежде чем тихо проронить:
— Сынок, с деньгами я сам что-нибудь придумаю. Ты там один, учись как следует. Вот получишь докторскую степень, устроишься на хорошую работу — тогда и выберемся из этой беспросветной нужды.
«Выберемся из нужды?»
Сердце Няньбо сжалось от внезапной боли, голос задрожал:
— У мамы болезнь на всю жизнь! Как из этого вообще можно выкарабкаться?!
Он вспомнил, как в младших классах на каникулах приезжал к отцу в уездный город. Тогда отец, нанизывая на вилку лапшу, неизменно повторял: «Вот поступишь в старшую школу — и заживём!».
А в тарелку обязательно подкладывал яйцо-пашот.
Отец словно работал по заложенной в него программе, которая автоматически обновлялась с годами. Когда Няньбо поступил в профильный физмат-класс элитной гимназии, установка сменилась на: «Вот поступишь в университет — и заживём!».
Теперь же алгоритм выдавал новый код: `IF [ «Цзянь Няньбо окончит докторантуру»]; THEN ECHO [ «Цзянь Няньбо выбьется в люди»]`.
Да только как выбиться? Куда выкарабкаться? Что вообще значит «выбраться из нужды»?
Лицо Няньбо налилось краской, он изо всех сил сдерживал рвущуюся наружу горечь:
— Знай я, что с мамой так выйдет... На кой черт мне эта докторантура?! Надо было сразу идти работать и зарабатывать! Да я хоть сейчас брошу всё и пойду...
— Цзянь Няньбо, ты что за ахинею несёшь?! — рявкнул отец на том конце провода, резко перебив его. — Дойти до последнего курса и бросить?!
Няньбо не мог больше этого слышать и сбросил вызов.
Отключив телефон, он остался стоять с тяжелым грузом на душе. Светоч знаний в его глазах окончательно угас. Он потёр гудящие виски, лицо исказилось от боли.
В этой стране сыновняя почтительность строилась на принципе «вырасти детей, чтобы было кому позаботиться о тебе в старости» — на сухом расчёте отдачи и долга. И оттого семейные узы порой напоминали запутанную, грязную бухгалтерию.
В этой книге учёта «сметы» родителей и детей никогда не сходились: старшее поколение вечно переоценивало собственные жертвы и недооценивало отдачу с противоположной стороны.
Заметив его состояние, Лэ Гань обеспокоенно спросил:
— Твоя мама заболела? Всё очень плохо?
Няньбо потёр лицо ладонями и глухо угукнул. Заставив себя высморкаться, он попытался придать голосу непринуждённость:
— Лэ Гань, а у тебя есть родители?
Сказал — и тут же пожалел. Бессмертный дух уже вознёсся на небеса, какие ещё родители? Их не может быть в природе.
Лэ Гань и впрямь лишь озадаченно качнул головой.
В этот миг Няньбо даже позавидовал полному отсутствию у юноши родственных привязанностей. Не проронив больше ни слова, он достал телефон, собираясь разыскать ближайший банкомат, как вдруг неподалёку раздался громкий, раскатистый оклик:
— Маленький доктор Цзянь!
— В самый разгар дня! Какими судьбами в наших краях?!
Няньбо поднял глаза и обнаружил, что они с Лэ Ганем незаметно для себя брели к забегаловке Сестры Пан.
Возле заведения царил полный хаос. Железная жалюзийная дверь была полуприподнята, из помещения непрестанно выходили грузчики, таща столы, стулья и прочий инвентарь к крытому грузовику на противоположной стороне улицы.
— Сестра Пан, твоя лапшичная... Ты закрываешься? — опешил Няньбо.
Сестра Пан как раз раздавала грузчикам бутылки с минералкой. Услышав вопрос, она выпрямилась:
— Аха, закрываюсь! Пара дней ушла на то, чтобы посчитать да распродать имущество, а сегодня вот окончательно съезжаю.
— Но почему?
«Почему?! В науке беспросветница, из-за нелепой случайности грозит выговор с отчислением, маме нужны деньги на операцию, а взять их негде... Ну почему всё так?!»
Сестра Пан поблагодарила рабочих, вытерла пот со лба и принялась обмахиваться ладонью:
— Разрываться между домом и лавкой мне больше не под силу. Как раз срок аренды вышел, вот я и решила взять паузу, съездить к старой матери.
Она мельком взглянула на Няньбо и Лэ Ганя, её голос звучал ровно, но очень тихо:
— Мать у меня совсем плоха. Рак печени в последней стадии. Врачи говорят, месяц-другой остался, не больше.
— А что такое рак печени? — эта область знаний явно выходила за рамки понятий малого духа, и Лэ Гань подёргал Няньбо за край футболки.
Няньбо строгим взглядом присек расспросы. Слова Сестры Пан отозвались в нём болезненным воспоминанием о собственной матери. Сглотнув подступивший к горлу комок, он сочувственно спросил:
— А лапшичную потом опять откроешь? Сестра Пан, у тебя же за столько лет образовалась целая куча постоянных клиентов. Если ты уйдёшь, где мне потом есть горячую сухую лапшу?
— Посмотрим. Сначала хочу отдохнуть как следует. На горячей сухой лапше, конечно, заработать можно прилично, да только уж больно жилы рвёт. Я на улице Гуанвань отпахала девять лет! И все девять лет вставала в три часа ночи, чтобы замесить тесто. Девять лет подряд — ровно в три утра! — Сестра Пан показала три пальца и горько усмехнулась.
Няньбо провёл в Цзянчэнском университете науки и технологий те же девять лет. За это время ему не раз приходилось ночевать над диссертацией, но при мысли о ежедневном подвиге Сестры Пан он всё равно уважительно округлил глаза.
В этом мире найдётся немало вещей, куда более тяжёлых, чем научные изыскания.
Сестра Пан отставила в сторону небольшую грифельную доску с надписью «Забегаловка Сестры Пан. Завтраки», после чего принялась упаковывать тестомесильную машину, электрический варочный котёл, шумовки, разделочные доски, контейнеры для специй и бумажные пиалы.
— Вот потому сейчас никто и не хочет связываться с лапшичными, — сокрушенно вздохнула она. — Нынче все головастые прут открывать эти... как их... точки с чаем с шариками да десертные кондитерские. Стакан чая стоит десять юаней, а себестоимость — от силы два-три. И работай себе в тепле, и навар куда круче, чем с нашей лапши.
Перед глазами Няньбо всплыли пестрые вывески чайных заведений на пешеходной площади Гуанвань, и он невольно кивнул.
Сестра Пан снова тяжело вздохнула:
— И ведь весь этот комплект для лапши даже продать толком никому не могу, тьфу! Кабы нашёлся кто, кто забрал бы всё разом, я бы в придачу даром отдала свой фирменный секрет замеса и заправки. Бери и торгуй без раскачки!
Разговаривая с Няньбо, Сестра Пан, хоть и старалась сдерживаться, сбивалась на цзянчэнский диалект, отчего «горячая сухая лапша» — жэганьмянь — в её исполнении звучала точь-в-точь как лэганьмянь.
Услышав до боли знакомое словосочетание, Лэ Гань не удержался от вопроса:
— Сестрица, а готовить горячую сухую лапшу — это разве трудно?
Это прозвучало примерно как если бы дедушка Лубань спросил: «А что, строгать доску — это сложная наука?» — или Ньютон искренне удивился: «Как можно не понимать физику?». Видя, с каким безмятежным видом дух лапши выдаёт подобные вещи, Няньбо лишь мысленно опешил, но всё же подхватил тему:
— Сестра Пан, а ты не думала найти работу полегче?
Сестра Пан качнула головой и вздохнула:
— Ты пока учишься, жизни в обществе не нюхал, вот и не знаешь. Хоть на дядю ищи работу, хоть своё дело открывай — где ты видел лёгкую жизнь? Нам, беднякам, привыкшим к грязи, выбирать не приходится. Я только и умею, что варить да мешать лапшу. Нам рисковать нельзя: шаг влево, шаг вправо — прогоришь, и считай, каюк!
Хотя слова Сестры Пан звучали по-простецки, суть выражали точную. Няньбо, проводивший опыты по термопластичности металлов, постоянно сталкивался с понятием «допустимой погрешности». И сейчас он чётко осознал: у бедняков эта самая погрешность стремится к нулю.
Будь у него деньги, проблемы в университете решили бы просто — забрал документы да ушёл; из-за выговора можно было бы не париться и сидеть на шее у родителей, а болезнь матери вообще перестала бы казаться катастрофой.
А так... научная работа застопорилась, степень под вопросом. Выговор оставит клеймо на всю жизнь, и даже с дипломом устроиться на нормальную работу будет той ещё задачей. Что уж говорить о деньгах на операцию на щитовидке для матери... О самом худшем исходе думать даже не хотелось.
Уровень достатка определяет лишь то, насколько человек беден материально. А вот количество и качество доступных жизненных выборов показывает истинную нищету.
И деньги в этой системе — главный рычаг, управляющий твоим выбором.
Выбор — это роскошь.
А он — голь перекатная.
У него выбора нет.
Сестра Пан заметила его оцепенение и, решив, что парень просто не понял её мысли, пояснила:
— Эх, маленький доктор Цзянь! Как по мне, так учиться — это самое лёгкое дело на свете. Учишься плохо — так из школы тебя никто не выгонит, наоборот, будут подталкивать, мол, старайся лучше. А выучишься — и вся жизнь в шоколаде. Я вам, учёным, аж завидую!
Сестра Пан университетов не заканчивала, и её представления о высшем образовании строились на наивных фантазиях. Няньбо вспомнил бездушный омут Цзянчэнского университета науки и технологий, и к горлу подступил ком, но объяснять ничего не стал.
— А эту лавку, между прочим, перекупил один из ваших, учёных, — Сестра Пан мотнула головой в сторону. — О, помяни черта! Старик идёт!
— Владыка! — Лэ Гань, точно увидав спасителя, вспыхнул радостными искорками в глазах и активно замахал рукой.
Со стороны салончика «Цифровой салон 27» неспешно приближался пожилой мужчина. Солнечный свет выхватывал на его шелковой рубашке ослепительные серебристые переливы. Он держался с таким непередаваемым изяществом, словно одинокая луна посреди небесного свода, отчего уличная суета улицы Гуанвань моментально померкла и затихла.
— Владыка, сколько лет, сколько зим! — Лэ Гань распалялся всё больше, паля без разбора: — По поводу духовных техник... у меня тут возник вопрос...
— Ого, это чей тут ребёнок без присмотра бегает, к каждому встречному в папочки напрашивается? — из-за спины старика внезапно вынырнул поддевающий юношеский голос. — И откуда только у моего дяди взялся такой взрослый сынок? Мне что теперь, звать тебя двоюродным братцем, а?
Из-за плеча старца выступил высокий, худой юноша. При каждом движении его густая шевелюра колыхалась, бросаясь в глаза на ярком солнце; парочка непослушных прядей игриво падала на лоб, создавая подобие воздушной чёлки.
То ли оттого, что при посторонних разглашать тайны было не с руки, то ли просто растерявшись от резкого отпора, Лэ Гань лишился дара речи:
— Ты...
Юноша, держа в одной руке стакан с чаем с шариками, второй упёрся в бок, вытер большим пальцем нос и горделиво, свысока посмотрел на Лэ Ганя.
Сестра Пан уважительно кивнула старику и расплылась в улыбке:
— А моё заведение как раз перекупил хозяин «Цифрового салона 27». Уважаемый, так что вы тут планировали устроить, говорите?
— Чайную, — отрезал черноволосый юноша, опередив старика.
— И Чжи, соблюдай приличия, — старик строго погрозил парню строгим взглядом, после чего повернулся к Няньбо, Лэ Ганю и Сестре Пан: — Позвольте представить: это мой племянник. Чайную открывает именно он, я лишь помог оформить документы. Так что настоящий владелец — он.
Странное дело: старик говорил абсолютно спокойно и тепло, однако его взгляд, брошенный на юношу, обжег того точно пламенем, заставив того поджать губы и стушеваться.
— Эх, уважаемый, у вас, образованных людей, и речь совсем другая, словно из телевизора, да и дела вы делаете с размахом, — Сестра Пан продолжала двигать тяжеленный варочный котёл. Звон металла о каменную мостовую нарушил повисшую паузу. — Чайная... Это где чай пьют да книжки читают?
Старик кивнул:
— Вроде того. Мы с племянником увлекаемся каллиграфией, а в «Цифровом салоне 27» место маловато. Вот мы и решили, что отдельная чайная будет в самый раз. Заодно надеемся обзавестись новыми друзьями.
Серебристый котёл блестел холодным металлическим глянцем, отражая выведенные на грифельной доске слова «Забегаловка Сестры Пан» и озадаченное лицо самой хозяйки.
Старик, заметив её сомнения, добавил:
— Если ваше оборудование пока девать некуда, можете оставить его здесь. Я присмотрю. А как найдёте покупателя — просто придёте и заберёте.
— Спасибо вам огромное! — Сестра Пан опустила руки, не скрывая признательности.
— Не стоит благодарности, — откликнулся старик. — Всё равно ремонт в чайной начнется только в следующем месяце, времени предостаточно.
Сестра Пан поколебалась, после чего в её голосе смешались зависть и опасение:
— Уважаемый, а вы точно уверены, что хотите открывать именно чайную? Скажу вам по совести: сами видите, на нашей улице один малый бизнес. Люди сюда приходят, чтобы перехватить пиалу доуфунао, взять пару пакетов с гастрономией или поесть острых раков. Только на мелочёвке и можно поднять копеечку! Вот взять хоть Лао У из барбекю, да хоть меня — если вкалывать как следует, то за вычетом аренды, коммуночки и продуктов чистыми выходило по сорок-пятьдесят тысяч юаней в месяц. А вот чайную я тут вижу впервые.
— Вы человек богатый, образованный, друзей у вас нет — вот и решили потратиться, чтобы их завести. Маленький доктор Цзянь, ты ведь тоже человек учёный, скажи, я правду говорю? — Она сбавила темп речи и принялась отчаянно подмигивать Няньбо.
Сестра Пан, съевшая собаку на уличной торговле, выражалась обтекаемо, но Няньбо прекрасно понял подтекст: она пыталась намекнуть старику, что чайная на этой улице — верный способ вылететь в трубу.
Сам же Цзянь Няньбо думал совсем о другом. В ушах у него эхом отзывалась единственная фраза: маленькая лапшичная на Гуанваньцзе при хорошем раскладе приносит сорок-пятьдесят тысяч юаней в месяц.
Его сложно было упрекнуть в меркантильности — эта цифра сейчас отзывалась в нём дикой болью.
Это же спасительные деньги для матери!
В голове у Няньбо словно вспыхнула молния, породив безумную, отчаянную мысль. Отбросив стыд и приличия, он в лоб спросил старика:
— Дядюшка, а за сколько вы арендовали это помещение?
Не успел старик открыть рот, как под боком у Няньбо началось движение.
— Эй, ты чего ко мне притираешься?! — Лэ Гань прикрыл лоб ладонью и отшатнулся в сторону Няньбо. — С виду вроде приличный, а вытворяешь бог весть что! Распустил руки, хулиган!
И Чжи как раз сделал глоток горячего чая с шариками. Наткнувшись на выпад Лэ Ганя, он поперхнулся и брызнул чаем прямо ему в лицо, причём шарик шарикового чая сочным щелчком попал Лэ Ганю аккурат в скулу.
Пока Лэ Гань спешно вытирал лицо, он заметил, как И Чжи высунул язык и тяжело дышит от ожога.
— Мало того что хулиган, так ещё и беспризорный пёс! — окончательно вышел из себя Лэ Гань.
И Чжи даже забыл огрызнуться. Он лишь округлил глаза и, раздувая ноздри, шагнул к Лэ Ганю — и впрямь донельзя похожий на огромного пса, готового взгромоздиться лапами на плечи:
— Ты что, голову не мыл? Да не... от твоих волос несет... Дай понюхаю... Это что, кунжутный соус?!
Он резко припал к уху Лэ Ганя и процедил шёпотом:
— Ты... не... человек.
Лэ Гань обомлел, словно его пригвоздили к месту. Наполовину в испуге, наполовину в ярости он прошипел в ответ:
— Человек я или нет — не твое дело. А вот ты — натуральная собака!
— И Чжи, назад! — сурово окликнул старик, сведя брови.
И Чжи обиженно замер и тихо буркнул:
— Госпо... Дядя, он такой же, как я! У него от волос пахнет!
Сестра Пан перепалки ребят не заметила, но, услышав слова «кунжутный соус», из любопытства вытянула шею, понюхала воздух и ахнула:
— И вправду! Красавчик, ты где только что завтракал? Горячую сухую лапшу ел, да?
Лэ Гань: «...»
Знай он, чем всё закончится, напялил бы перед выходом кепку!
Сестра Пан упоенно втягивала воздух, словно перед ней стояло изысканное блюдо:
— Ох и соус! Густой, душистый! Кабы я всё ещё держала лапшичную, я б за любые деньги переманила мастера, который делал эту заправку! Да мы бы золотые горы гребли! А на вырученные деньги я бы расширилась, филиалы открыла...
Под бубнёж Сестры Пан про «филиалы» и «золотые горы» Няньбо окончательно утвердился в своем намерении. Он подошёл к старику и повторил свой вопрос:
— Дядюшка, я так и не услышал: какова арендная плата за это помещение?
Старик отправил И Чжи за спину и с улыбкой взглянул на Няньбо:
— Что такое? Тоже хочешь снять помещение?
Няньбо промолчал.
Хотел.
Но сначала надо всё тщательно взвесить.
И для начала — подсчитать стартовый капитал.
— Дай руку, — старик перехватил запястье Няньбо и начертал на его ладони цепочку цифр.
Увидев, как у парня отвисла челюсть, старик мягко улыбнулся и перевёл взгляд на Лэ Ганя, который всё ещё пытался прикрыть волосы ладонями:
— Молодой человек, а что ты имел в виду, когда спрашивал про духовные техники? Я в этом не силен. Похоже, ты обратился не по адресу.
http://bllate.org/book/20454/4608713
Готово:
