Цзинь Цююэ почесал нос: Я ведь пришел из эпохи общественного мнения, прекрасно знаю, что правительства любят, а что ненавидят. Какое бы ни было правительство, оно на дух не переносит, когда простолюдины указывают ему, что делать. Воспользовавшись случаем, он снова перехватил руку Лу Шэна: В наше время ходило такое шутливое выражение — управление с помощью клавиатуры. Знаешь, что это значит?
Клавиатура?
Это когда у каждого есть маленькое устройство, на котором можно в любой момент высказать свое мнение. Стоит правительству выпустить какой-нибудь доклад, отправить его наверх — и его видит весь мир. Тогда все начинают наперебой шуметь, оставлять комментарии.
Лу Шэн склонил голову набок и усмехнулся: Ну, это почти как телеграф.
Да то же самое примерно! Стоит выпустить какую-то политику — все начинают говорить, кто во что горазд. Произойдет какое-нибудь дело — и все в один голос клянут полицию, клянутся правительство. Как по-твоему, это хорошо?
Лу Шэн не мог себе этого представить и слегка растерялся.
Цююэ дернул Лу Шэна за капюшон: Дело не в том, что ты неправильно поступил, наняв репортеров, а в том, что для нас пресса — это инструмент со множеством полезных применений. Общественное мнение — наше ружье в схватке с правительством. Сейчас мы вступаем в государственно-частное партнерство с властями, а значит, должны выстраивать с ними хорошие отношения и не устраивать демарши из-за каждого пустяка... Ну, спасение моего деда — конечно, не пустяк. Спасение деда — это давление на правительство. Возможно, в будущем нам еще понадобятся услуги властей, а запас человеческого расположения не бесконечен. Если растратить его на давление сейчас, потом просить о помощи станет трудно.
В душе Лу Шэна шевельнулось восхищение, он лишь молча кивнул.
Дорога впереди была еще долгой, проблем перед ними стояло немало. Что представлял собой Цжурюнский завод, пока оставалось неясным, поэтому действовать следовало шаг за шагом: экономить там, где возможно, сглаживать углы там, где удастся.
То же самое касалось и сердечных дел. Цююэ знал, сколько опасений таится в душе Лу Шэна, и понимал, что дед юноши эту связь не одобряет. Но разве это имело значение? Только прорвавшись сквозь преграды, узнаешь, кто победил, а кто проиграл.
Горная тропа закончилась, вдали шумел многолюдный послеобеденный рынок. Неизвестно почему, но на душе у обоих полегчело, словно открылся чудесный вид после долгих блужданий. Хотя они спускались по ступенькам, на сердце было так, будто они покоряют вершину — то было смелое стремление карабкаться вперед. Сунув руки в карманы, Цююэ задрал голову к небу: Семья Цзинь и так оказалась в безвыходном положении. Спасая деда в прошлый раз, я раздавал пустые обещания, прикрываясь твоим титулом молодого господина. А вот если действительно удастся оживить Цжурюнский завод — это и будет настоящее мастерство твоего слуги. Он с улыбкой посмотрел на Лу Шэна: Братец возьмет тебя с собой и покажет, что значит броситься в бушующие волны!
Цзинь Цююэ, пожалуй, не подозревал, насколько безумно хорош он был в этот момент — такой широкий, полный удали и размаха. Солнце ранней весны освещало его так, будто он был молодым военачальником на белом коне, готовым броситься в бой с копьем наперевес. Трепещущий весенний ветер теребил полы его одежды, словно боевое знамя.
Лу Шэн смотрел на него, и сердце его охватило сладкое помутнение.
Они поискали Лао Чэня, но не нашли — видать, тот забрел куда-то далеко. На беду, рядом поджидал торговец с лотком, гадавший по бамбуковым палочкам. Цююэ усмехнулся: Лысый на горе не захотел делать тебе подарок, давай-ка погадаем здесь?
Гадальщик тут же подскочил: Не верьте моим россказням, просто испытайте удачу! Медная монетка за попытку, так, ради забавы!
Лу Шэн глянул на Цююэ, тот швырнул горсть медных монет, и Лу Шэн протянул руку, вытянув одну палочку. К несчастью, она оказалась пустой. Вытянул другую — снова пустая. Покачав головой, Лу Шэн усмехнулся: Ты просто людей обманываешь, они все пустые, какая же это ворожба?
Гадальщик хихикнул: Дело такое, удача переменчива, всякое случается, вытащите еще разок.
Лу Шэн послушался и вытащил еще одну. На этот раз палочка нашлась. Вглядевшись, он заметил, что никаких пояснений на ней нет — выведено лишь четыре иероглифа: Достойный и благородный муж.
Эти четыре слова точно ударили Лу Шэна в самое сердце, и он невольно вымолвил с улыбкой: Да это вовсе не гадание, а строчка из стихов. Разглядывая надпись, он чувствовал, как в груди затрепетало сердце, точно испуганный кролик. Смысл этих четырех иероглифов он, конечно, знал — это цитата из Шицзина, из раздела Оды. Но разве мог этот неотесанный дуболом Цзинь Цююэ сойти за какого-то благородного мужа? А сам он? Выходец из актерской среды, провалявшийся в грязи развратных кварталов — какая из него добродетель? Просто смешно! И лишь при мысли о том, что перед этими четырьмя иероглифами в оригинале стояло играют на гуслях и цитрах, свирели и каменные подвески звучат в лад, словно предвещая гармонию супружеских сердец, сердце забилось гулко, как барабан. А затем он подумал о ребячливом характере Цзинь Цююэ: тот загорается всем на миг, а потом остывает, к тому же от рождения предпочитал девушек, а не мужчин. Кто знает, долго ли продлится эта интрижка? Неужели эта гадальная палочка выпала специально, чтобы смутить его душу? От подобных мыслей лицо у него почти горело.
Заметив перемену в его выражении лица, Цююэ до смерти извелся от любопытства, вытянул шею и запричитал: Что там? Что там выпало?
В Лу Шэне вдруг взыграло озорство, он спрятал палочку за пазуху: Выпало, что ты лысый облезлый тыквоголовый!
С этими словами он бросился бежать.
Цзинь Цююэ опешил, погладил свою лысину и бросился в погоню: Стоять! Не смей бежать! Дай старику взглянуть!
В лучах послеобеденного солнца неспешно покатила повозка — это Лао Чэнь приехал за ними.
27. Дорожные разговоры
В середине февраля Цююэ вместе с Лу Шэном и Чжоу Юем направился в Цжурюн. Все уговаривали его сначала уделить время Цзинь Чжунмину: Торопиться некуда, успеете еще после начала весны.
Цююэ обронил лишь одну фразу: Нужно спешить.
Его познания в истории были из рук вон плохи, но в каком-то смысле это оказалось к лучшему. Раз он не мог вспомнить деталей войны, значит, боевые действия длились не так уж долго.
Все было в точности так, как он предполагал: в Шанхайском сражении была одержана крупная победа, бои в самом Шанхае еще продолжались, а японцы вцепились мертвой хваткой, словно бешеные собаки.
По всему Китаю антияпонские настроения достигли беспрецедентного пика, и Цзинь Цююэ, будучи истинным пламенным патриотом, не стал исключением.
Сейчас он испытывал острую потребность слиться с этой эпохой. Раньше он безвылазно сидел взаперти, но увиденное и услышанное в поездке по Шанхаю ясно дало ему понять: спасти будущее, прячась по комнатам за развлечениями и пирушками, невозможно.
Нужно было действовать.
Очевидно, типичным главным героем он не был: золотым пальцем у него имелся разве что один Лу Шэн, да и сюжет никогда не включал для него зеленый свет. Цююэ понимал, что добиться права голоса в эту эпоху можно только тогда, когда в твоих руках сосредоточены деньги и власть.
Сунь Цзывэнь мог влиять на действия Чан Кайши — точно так же и Цзинь Цююэ, стоило ему завладеть достаточными средствами, мог бы вершить судьбы.
Судьба этой страны зависела от того, кто окажется способен на нее повлиять. И вместо того чтобы отдавать ее на отход старой гвардии, чьи имена останутся покрыты позором, Цзинь Цююэ предпочитал взять все в собственные руки.
Он был уверен в своих жизненных принципах, а Цжурюн представлял собой живописное и благодатное местечко, идеально подходящее для того, чтобы развернуться во всю мощь.
В тот год весенний снег шел без конца, и молодой господин Цзинь не захотел дожидаться, пока он прекратится, так что выезд получился пышным — почти как у императора во время инспекционной поездки на юг. Цююэ с Лу Шэном ехали в большой четырехместной карете, позади них в качестве эскорта двигались два автомобиля — по одному с левой и правой стороны, а замыкали процессию многочисленные повозки с багажом всех мастей.
Цзинь Цююэ скривился от досады: Я же просил взять поменьше вещей! Мы что, переезжаем или устраиваем парад?
Лу Шэн и Чжоу Юй дружно рассмеялись: Перестань ворчать. Лишние вещи не в тягость, а если забудем что-то важное, старик станет переживать.
Когда Цзинь Цююэ забрался внутрь кареты, его изумлению не было предела: Ого, как тут просторно! Настоящий старинный автодом?
Чжоу Юй, оставшись снаружи, улыбнулся через занавеску: Вообще-то это приданное покойной госпожи-матушки. Изнанка вся перетянута заново, но дело даже не в обивке — взгляните на это основание из красного дерева, резное целиком. Обычной бедной семье хватило бы одной стружки, оставшейся от вырезания, чтобы обставить мебелью весь дом.
Старая госпожа Цзинь происходила из маньчжурской аристократии времен Цин, и хотя Цзинь Цююэ слыхал об этом, сегодня ему впервые довелось воочию оценить размах знатного семейства. Большая карета из цельного красного дерева — деньги действительно жгли карманы, а способность сорить ими ничуть не уступала его собственной мазерати из прошлой жизни. Оглядев заново оклеенные шелком внутренние стены в тонах зелени персикового цвета — сплошная весенняя свежесть, — он заметил аккуратно нашитые мелкие жемчужины, на ощупь казавшиеся абсолютно гладкими. Он не разбирался, что это за ткань, но понимал, что вещица влелетела в копеечку. Надавив на сиденье, он почувствовал, что под ним скрывается уйма слоев: целый мир тончайших шелков и парчи, одновременно теплых и мягких, отсекавших снаружи всю ледяную зимнюю стужу.
Увидев, как он застыл с разинутым ртом, точно жаба, Лу Шэн не удержался от смеха: Это же жемчужный шелк из Сучжоу, между слоями проложен свежий хлопок, сверху застелен хлопковый пух, а подкладка — из меха норки, так что здесь ужасно тепло. Говорят, когда старая госпожа выходила замуж за деда, она привезла с собой несколько десятков сундуков с приданным, а теперь от всего этого осталась лишь эта карета.
Цююэ заинтересовался: Моя бабушка что, и правда была цинской принцепой?
Можно сказать и так, и этак. Настоящие принцессы рождались у главных жен, а наша бабушка была дочерью бэйлэ, но титул тоже высокий.
И с чего это ей вздумалось выйти за моего деда?
На лице Лу Шэна промелькнуло озорное выражение, он понизил голос: А наша маньчжурская аристократка сбежала с ним из дома.
У Цзинь Цююэ чуть глаза из орбит не выпали.
На лице Цзинь Чжунмина всегда было запечатлено феодальное упрямство старика, и Цююэ никак не ожидал, что в прошлом у них были столь бурные и скандальные отношения, замешанные на свободной любви. Молодой господин поспешно подался ближе: Ну-ка, ну-ка, расскажи подробнее!
Ах ты ж упрямый зверек, решивший поломаться! Не спеша опуская занавески с обеих сторон, Лу Шэн прикрыл лицо носовым платком: Ужасно устал, ехать еще полдня. Не ерзай там, лучше побереги силы, разве так не лучше?
Изысканные маменькины сынки всегда умели жить в свое удовольствие. Корейские айдолы в самолетах — и те вели себя примерно так же, как этот господин: пока другие накладывают маски для лица, ты накрываешь его платком. Засунув руки в рукава, Цююэ придвинулся к нему и усмехнулся: Зачем еще платок на лицо? Смотри не засни посреди рассказа.
Прикрываясь платком, Лу Шэн тоже рассмеялся: Отодвинься от меня, от тебя веет табаком... Ой, не сдергивай платок, я сонный. Он перевернулся на бок лицом к стене: Давай приляжем и поговорим.
Не в силах переспорить его, Цююэ пришлось прилечь рядом. Мягкая и просторная кушетка провалилась под ними, напоминая нежные объятия женщины — так вот как революционные товарищи в мгновение ока развращались до уровня барчуков старой эпохи!
Впрочем, быть господином чертовски приятно.
Устроившись по углам на разных концах сиденья, Лу Шэн сквозь платок лузгал кедровые орешки, а Цююэ закинул ноги на окно, просматривая газету и слушая болтовню Лу Шэна.
Слухи ходили такие: юная в те времена госпожа Цзинь по неизвестной причине присмотрела себе Цзинь Чжунмина, промышлявшего тогда мелкими торговыми делами, и твердо вознамерилась выйти за него замуж. Разумеется, ни великая княгиня, ни бэйлэ и слышать об этом не хотели, но девушка действовала с потрясающей решимостью: раз уговоры не подействовали, она тут же решила совершить побег ради любви. Когда заплаканная княгиня отыскала дочь в каком-то переулке, у той уже заметно округлился живот, отчего стариков чуть не хватил удар. Княгиня прямо на месте собралась растерзать зятя (тогда еще неофициального), но молодая аристократка с поистине драматическим пафосом выступила вперед: Выйти замуж — это мое твердое решение, и ребенок — тоже мой осознанный выбор. Если вы оба еще признаете меня дочерью, не нужно пышного свадебного выезда, сегодня же я преклоню колени и поднесу вам чаю. А если нет — считайте, что у вас никогда не было дочери! Окончив угрозы твердым тоном, она сменила гнев на милость: Высокая ли пара, низкая ли — замужество есть замужество. Неужели матушка и впрямь хочет выдать меня замуж за какого-нибудь опиумного курильщика, чтобы я маялась с ним всю жизнь? Скорее умру, чем соглашусь!
Княжеская чета лишилась дар речи. О какой высокой или низкой партии тут рассуждать, когда все вокруг только и ждали повода посмеяться? Если не дать богатого приданного, дочь только унизят. Родителям оставалось лишь проглотить кровь вместе с выбитыми зубами и сыграть свадьбу шумно и с помпой. Говорили, что, отправляясь из дома, госпожа была не просто счастлива, но и уверена в себе: Отцу с матерью нечего плакать! Сейчас я понимаю, что вы презираете этого простолюдина, а за спиной шепчутся всякое, но, по моему разумению, времена меняются — еще неизвестно, кто будет смеяться последним!
Бэйлэ до того перекосило от злости, что на глазах у изумленной публики он заскрежетал металлическими шарами для медитации: Ах ты ж моя избалованная внучка! Желание твое исполнено, приданное тоже при тебе, оставь меня в покое! Лишь бы этот мой зять умом дорос до семейной жизни и не превратился в бездельника, живущего за чужой счет!
Эта история гремела на весь Пекин, а когда Цзинь Чжунмин вернулся в Нанкин, ее пересказали снова. Лу Шэн услышал ее в труппе от болтавших без умолку людей.
Он и впрямь был народным артистом: виртуозно менял голоса, обходясь без мимики, лишь за счет интонаций воссоздавая живую картину так ярко, что Цююэ расхохотался во весь голос.
Справедливости ради надо сказать, что Цзинь Чжунмин жену не разочаровал — мотаясь по белу свету, он стяжал и имя, и богатство. В смутные времена сколько аристократов и потомков знатных родов с трубкой в зубах околело на циновках! Бэйлэ и княгиня родили сыновей, которые умели лишь таскать птиц в клетках да курить опиум, в результате промотав все состояние до нитки. И лишь на старости лет они поняли, что на дочь можно положиться, прожив остаток дней в сытости и покое.
Лу Шэн провел рукой по деревянной панели: Я слышал от молодого господина: в те годы войны все драгоценности из приданного пошли на серебро, и только эту карету старик запер в кладовой, строго-настрого запретив к ней прикасаться. Как-то он любит вас! Позавчера велел управляющему Ци открыть кладовую, достать ее и заново оклеить стены. Какой бы хорошей ни была машина, в сравнении с этим экипажем она не так удобна и надежна.
Цююэ усмехнулся: Не будь эта повозка бабушкиным приданным, я бы ее непременно продал ради денег. Сколько за нее можно выручить — тясячи, никак не меньше?
Конечно, доживи она до восьмидесяти лет спустя, стоила бы еще дороже.
Лу Шэн швырнул в него мандариновой коркой: Какой же ты невежественный! Только разорившиеся аристократы распродают семейные реликвии. Старик тогда воевал, и у него не было выхода, но мы-то сейчас еще не дошли до такой жизни. К тому же эта громоздкая вещь хороша для парада, а попробуй ее продать — цена есть, да покупателей нет. Сейчас в моде автомобили, кто станет увозить к себе такую рухлядь ради забавы?
Оставалось признать, что у бэйлэ было дальновидное чутье: дорогая карета уберегла приданное его дочери от того, чтобы полностью превратиться в оборотный капитал дельца. Прошли десятилетия, и лишь эта повозка продолжала свидетельствовать о былом великолепии его княжеского дома.
Каково же было на душе у той девушки, что сидела в этой карете много лет назад?
Прижавшись друг к другу, они смотрели снизу вверх на роскошный купол кареты, и на сердце у обоих было немного грустно. Внутри стояла весенняя теплота, а снаружи доносился глухой стук конских копыт по снегу — казалось, кони ступали по первой весенней травке, издавая бесконечную череду мелких, звонких звуков.
Неудивительно, что у моего деда не было вторых жен — это была настоящая любовь. Цююэ потер сведенные от смеха скулы. И у бабушки характер железный: много ли девушек отважились бы на такое в те времена?
Лу Шэн кивнул: Прекрасная женщина обладает орлиным взором, способным разглядеть героя. Вкус у госпожи отменный, да и старик оказался человеком чести. Тогда многие насмехались над ее побегом, но я в душе восхищаюсь ее способностью любить и ненавидеть без оглядки. Он покосился на Цююэ: Она ведь отличалась от прочих девиц — образованная, начитанная, с малых лет воспитанная придворными учителями, которых нанимал молодой господин. Это только старик баловал тебя до умопомрачения, раз поверил в твою дурацкую болезнь!
Цююэ презрительно фыркнул носом: И что с того? Что-то я не заметил, чтобы у него вырос внук под стать ему самому! Если вдуматься, мы с дедом похожи: он сбежал — и я сбежал. В этом плане у нас с ним кровь абсолютно одинаковая.
Под платком раздался насмешливый фыркающий звук Лу Шэна: Не приукрашивай себя! Кто это с тобой сбегал?
Цююэ ехидно усмехнулся: Я сказал, что сбежал сам, разве я упоминал тебя?
Зверек Дайюй не проронил ни слова, лишь грациозно откатился под самую занавеску.
Цююэ подумал, что сегодня тот ведет себя как-то странно: по идее, в прежние дни Лу Шэн уже давно набросился бы на него с кулаками, а теперь вот прячется.
Словно почувствовав на себе взгляд, Лу Шэн еще немного сжался, уходя вглубь: Оставим это пока, у меня есть одно важное дело, о котором нужно тебе напомнить.
Говори давай.
Лу Шэн сквозь сетку платка очищал кедровый орешек: Я думаю, когда мы прибудем в Цжурюн, нам с тобой нельзя селиться в одной комнате, обязательно нужно разделиться. Будь во всем осторожен, не захаживай ко мне с утра до ночи, а уж ночевать в моей комнате и вовсе нельзя.
Это почему еще?
Братец, ты дома привык расслабляться, говоришь и делаешь что вздумается. Но в Цжурюне ты — полновластный хозяин. Ты столько лет там не появлялся, а раз приехал, должен утвердить свой авторитет и внушить уважение. Брать меня с собой изначально было опрометчиво, а если мы станем спать в одной комнате и есть за одним столом — что о нас подумают люди? Как минимум, перестанут воспринимать тебя всерьез и скажут, что ты прибыл в Цжурюн не ради возрождения семейного дела, а...
Цююэ осквернился улыбкой: А ради чего?
Ради медового месяца.
Лу Шэн швырнул кедровый орешек ему в лицо: Сам знаешь, зачем заставлять меня это озвучивать?
Если бы ты не озвучил, как бы я догадался? Цююэ погладил подбородок с усмешкой: Ай, товарищ Бай Лушэн, я и не думал, что у тебя такие пошлые мысли! Я ведь еще ничего не сказал, а ты уже мысленно забрел так далеко — собрался со мной спать?
Лу Шэн отвернулся: Не буду с тобой разговаривать. Я из лучших побуждений подсказал, а ты все сводишь к насмешкам.
Заметив, что тот, кажется, и впрямь разозлился, Цююэ с улыбкой притянул его к себе: Ладно, не сердись, сделаем все по-твоему, хорошо?
Лу Шэн упорно не поворачивался: Короче говоря, когда приедем на место, не веди себя как дома, во всем проявляй больше солидности. Лучше быть строгим, чем мягкотелым, нужно сделать так, чтобы они тебя боялись. Эти люди из старого особняка и старой фабрики находятся далеко от столицы, и если бы приехал сам старик, все могло бы обойтись, но слухи о твоей болезни давно разошлись, боюсь, они ни в грош тебя не ставят. Смотри не попадись на их уловки.
Одним словом, требовалось выдержать образ прежнего молодого господина Цзинь и ни в коем случае не уронить планку. Не обязательно быть утонченным и элегантным, но рамки приличий соблюдать необходимо.
И не стоит вести себя слишком развязно.
На душе у Цзинь Цююэ скребли смутные кошки — вовсе не потому, что он ревновал к прежнему хозяину тела, просто слова Лу Шэна оставляли неприятный осадок.
С какой стати им нельзя есть за одним столом и спать на одной кровати? В чем вообще неподобающее поведение, если он берет с собой Лу Шэна?
Он прекрасно понимал, что Лу Шэн руководствуется благими намерениями: взгляды людей не меняются в одночасье, и спорить сейчас бессмысленно. Не станет же он отчитывать это сердобольное создание?
Подавив внутреннее раздражение, он разом закинул в рот целую жменю кедровых орехов.
Прямо в скорлупе — зубам конец.
Всякому овощу свое время, как говорится, и слова Лу Шэна были не лишены здравого смысла. Нынешний клан Цзинь уже не тот, что прежде, и эта поездка либо станет шагом к возрождению, если все сделать правильно, либо превратится в посмешище для окружающих. Управлять семьей — все равно что управлять государством: успех зависит не от усилий одного-двух человек, а от способности примирить множество сердец.
Точка зрения Лу Шэна была и их общей точкой зрения, мысли Лу Шэна отражали и их общие планы.
Впрочем, если подумать, заигрывание со старыми порядками дает лишь временный эффект. В торговых делах, чтобы действительно завоевать авторитет, нужно опираться на нынешние возможности самого молодого господина Цзинь.
Придя к этой мысли, он широко раскинул ноги: Понимаю тебя. Только вот чтобы быть главным, нужна реальная хватка, а не морализаторство или пустые крики. В конечном счете, чтобы эти местные авторитеты покорились, решающее значение имеет способность делать дело. Пока мы способны заставить Цжурюнский завод восстать из пепла, станут они еще открывать рты!
Разумные слова. Лу Шэн кивнул с улыбкой: Раз ты это понимаешь, я спокоен.
Красноречивый молодой господин Цзинь продолжил растирать руки и выдавать глубокомысленные теории: Так что по прибытии в Цжурюн — ни обниматься, ни лапаться! Товарищ Бай Лушэн, пока никто не видит, дай-ка поцелую, а?
Лу Шэн только что подобрал мандарин и при этих словах молча засунул его прямо Цююэ в рот: Только что говорил такие правильные вещи, а чуть что — опять за старое! Из твоей собачьей пасти даже если и выпадет слоновый бивень, то от силы наполовину!
Не отвечая, Цююэ украдкой подполз к нему и резким движением сорвал с лица носовой платок. Лу Шэн испуганно выдохнул: Ай, ты что делаешь?
Дай-ка взглянуть на твое личико!
Лу Шэн отчаянно оттолкнул его: Ты чего? Сам же говорил — скоро Цжурюн, а вдруг кто увидит?
Кто увидит? Разве что птицы в небе! И в кого ты превратился — в Цыюньскую Дайюй, хранящую девичью честь? Цзинь Цююэ упрямо тянул его к себе. Не отпущу.
Нельзя целоваться!
Зверек Дайюй сегодня и правда был не в духе.
Я и не собирался целоваться, перестань баловаться, ответь лучше на вопрос. Цююэ уставился ему в лицо: Почему у тебя глаза такие, будто ты плакал?
Не ожидав такой проницательности, Лу Шэн попытался выдернуть руки, которые тот по-прежнему крепко держал, и упрямо бросил: Я не плакал, у меня от природы глаза такие влажные!
Они же опухли.
Просто не выспался.
Цююэ попросту прижал его к груди, вглядываясь в каждую черточку: Все еще споришь? Я же чувствовал с самого начала, что ты ведешь себя странно, все норовил повернуть голову и говорить со мной этак боком.
http://bllate.org/book/19790/1950131
Готово:
