Готовый перевод Back to High School, This Time I'll Be a Top Student / Вернуться в школу и не потерять тебя снова: Глава 26

(Ctrl + влево) Предыдущая глава   |    Оглавление    |   Следующая глава (Ctrl + вправо)

Полночь, половина двенадцатого. В общежитии уже выключили свет. Храп Чжоу Вэя доносился снизу, глухой и размеренный, а Чжао Чжао, прикрутив лампу на столе до тусклого света, всё ещё листал словарь английских слов. Я взял с собой конспект по химии для обязательного второго года и вышел в конец коридора, чтобы зубрить формулы: органическая химия, реакция этерификации, отщепление гидроксила от кислоты и водорода от спирта.

Голосовой датчик света в коридоре зажигал лампу, когда я проходил мимо, и снова гасил, стоило мне отойти. Во всём коридоре стояла тишина, лишь в конце, у умывальника, изредка раздавался звук падающей в раковину капли — очень тихий, но в этот момент отчётливый.

Подойдя к лестничной площадке, я хотел повернуть обратно. А затем услышал голоса.

Голос звучал необычайно тихо. Не так тихо, когда боишься кого-то разбудить, а так, будто что-то придавили к самому горлу, не давая вырваться наружу. Словно натянутую до предела струну чья-то рука изо всех сил удерживала на грани обрыва.

— Я же сказал, я не поеду.

Это был Чжун Цзинь.

Я замер. Не потому, что намеревался подслушивать, — просто ноги перестали меня слушать. Он стоял в углу лестницы, прислонившись спиной к стене, прижав телефон к уху, а другая его рука безвольно висела вдоль тела, сжимая бутылку с нераспечатанной водой. Голосовой датчик в коридоре давно погас, и только мертвенно-бледный, холодный свет экрана телефона падал на его лицо, окрашивая карие глаза в пепельно-серый оттенок. И это была не потеря цвета — казалось, все краски просто утонули на самом дне. Когда он обычно смотрел на людей, его глаза были светлыми, но в них хотя бы теплилось живое тепло. Теперь же на этом лице не осталось ничего.

— Даже на Новый год не вернусь.

Что ответили на том конце провода, я не знал. Чжун Цзинь ничего не сказал в ответ. Его кадык слегка качнулся — не от волнения, а чтобы сглотнуть. Он проглотил то, что подступило к горлу. И не потому, что ему нечего было сказать, — просто говорить было бесполезно. Человек так долго молчал в трубку, наверное, потому, что всё должное было сказано уже бесчисленное количество раз, и ни разу не было услышано.

— Это ваш дом, — произнес он ровным голосом, до того ровным, будто он констатировал факт, не имеющий к нему никакого отношения. — Не мой.

Молчание. Из трубки доносилось невнятное бормотание — слов было не разобрать, но громкость росла. Говорил мужчина средних лет, и тон его был вовсе не похож на попытку договориться, скорее напоминая приказ.

— Моя мама уже умерла, — сказал Чжун Цзинь. — Говорить об этом бессмысленно.

После этого он сбросил вызов.

Коридор погрузился в полную темноту. Датчик звука не сработал — видимо, тишина длилась слишком долго. Лишь свет экрана телефона продолжал гореть, освещая его руку, сжимающую аппарат. Суставы побелели, четыре пальца мёртвой хваткой вцепились в корпус, словно он боялся, что, стоит ему разжать лагерь, он совершит непоправимое, о чём не успеет пожалеть. Шрам на втором суставе безымянного пальца в холодном свете казался тонкой белой нитью, похожей на трещину на фарфоре.

Мне следовало уйти. Это личное. То, что он прятал глубже всего, — то, чего даже Су Цзинь не знала. Но моя рука уже протянула вперёд бутылку содовой.

Ту самую содовую, которую Чжоу Вэй по привычке оставил сегодня вечером на подоконнике. Я так её и не выпил, пронося всё это время в руке.

Чжун Цзинь посмотрел на бутылку. Затем перевёл взгляд на меня. В его глазах не было удивления — пожалуй, он уже привык. Привык к тому, что я появляюсь тогда, когда не положено, привык стоять в углу коридора и ждать, пока он закончит разговор, привык принимать из моих рук то, о чём никогда не просил сам. Он взял содовую, открутил крышку и сделал глоток. Край алюминиевой банки блеснул в свете телефона.

— Мой отец, — произнес он. Голос его немного выровнялся — исчезло то зажатое напряжение, но он по-прежнему говорил очень тихо. — Какое-то время названивает снова и снова. Заставляет вернуться. Вернуться в провинциальный центр. В семью Чжун.

Я ничего не ответил и прислонился к стене. Нас разделяло расстояние примерно в одно плечо. Коридор был погружен во мклую темноту, ничего не было видно, но я чувствовал его присутствие рядом — дело было не в тепле тела, а в том едва уловимом аромате зелени и коры, который приносило от его белой рубашки, когда её легонько колыхал ночной ветер.

— Что он сказал? — спросил я.

— Велел вернуться. Говорит, там дела. Дела компании, но я им не нужен. Им просто нужно, чтобы я присутствовал. Чтобы я просто был там. Он помолчал. — Я ответил, что не поеду. Тогда он заявил — если бы твоя мама была жива...

Он не договорил. Легким движением пальцев он чуть сжал жестстяночку. Алюминий издал еле слышный скрежет — тихий, но в этом кромешно-темном коридоре он прозвучал отчетливо.

— В детстве, — он поставил содовую на подоконник. Банка глухо стукнулась о бетон — он выполнял это движение с пугающей, выверенной точностью, словно надеялся таким образом расколоть вес только что сказанных слов. И затем его голос донёсся из темноты: — Когда мама уходила, его не было рядом. Потом тоже не было. Никогда не было. Сколько себя помню, я жил у дедушки с бабушкой. Дядя говорил, в день, когда мама умерла, мой отец сидел на совещании в компании.

Он сделал микропаузу. Эта пауза была невесомой, но здесь, в коридоре, в ночной тишине после выключения света — те полсекунды молчания весили больше, чем крик на весь голос.

Совещание было важнее её жизни. Произнося это, он не повысил тон. Ни скрежета зубов, ни заминок. Просто констатация факта. Словно он озвучивал археологическую истину, которую тысячу раз проверял, перепроверял и в конце концов принял. Но то, как он в темноте скомкал жестяную банку, выдавало его с головой. Он принял факт, но так и не смог принять то, что этот факт на самом деле значил.

Датчик внезапно сработал, и лампа загорелась. Наверное, я шевельнулся. Свет отчётливо выхватил его лицо — совершенно безэмоциональное. Не холодное, а то самое застывшее выражение глухой пустоты на поверхности, когда всё живое, всё настоящее загнано так глубоко внутрь, что никому не дано этого увидеть. Точь-в-точь как говорила Су Цзинь — он не позволяет большинству людей заглянуть в себя. Наверное, и сам он заглядывал туда нечасто.

— Тогда зачем ты приехал в Сянган? — спросил я. — У тебя отличные баллы. С твоими результатами ты мог сразу уехать за границу. У твоей семьи... с обеих сторон есть все возможности.

Молчание. Датчик снова щелкнул, и свет погас.

В темноте его голос прозвучал ещё тише, чем прежде. Настолько тихо, будто он боялся потревожить что-то хрупкое.

— Потому что здесь кое-кто есть.

Моё сердце пропустило удар. Настолько отчетливо, что я испугался, будто он тоже это услышал.

Я должен ему всю жизнь. Что я должен? За что? И почему именно на всю жизнь — эти пять слов казались неподъёмно тяжелыми. Словно их произнёс не восемнадцатилетний парень, стоя в тёмном коридоре, а принёс издалека, пропустив через жернова времени, пропитав молчанием, и вот сегодня ночью они наконец нашли выход.

— Кто?

Датчик снова включился. Он повернул голову, и его глаза в мягком свете вновь стали карими — глубокими. Не то чтобы в них нельзя было разглядеть дно, просто слоев оказалось слишком много: заглянешь за один, а там ещё один.

— Когда закончатся экзамены, я тебе скажу.

Он взял с подоконника бутылку содовой. Направился в сторону общежития. Сделав пару шагов, обернулся:

— Спасибо за содовую.

И растворился в конце коридора. Голосовой свет услужливо вспыхивал вслед за его шагами, пока не погас окончательно.

Я остался стоять на месте. Коридор был погружен во тьму, но мне не казалось, что вокруг темно — потому что сказанные им слова всё ещё висели в воздухе. Я должен ему всю жизнь. Кто? Ты находишься в Сянгане, учишься в Гаоси, каждый день ровно в половине седьмого утра появляешься в классе, незаметно подсовываешь мне учебные материалы, пока никто не видит, пододвигаешь варёное яйцо со словами, что взял лишнего, и сидишь под камфорным деревом, дожидаясь, пока я подойду. Кому ты должен всю жизнь?

Ответ на миг всплыл где-то в самой глубине — словно рыба поднялась со дна наверх, и на водной глади уже мелькнула её тень, но пробить поверхность она ещё не осмелилась. Я не смел позволить ей вырваться наружу. Потому что стоило ей прорваться — и мне пришлось бы встретиться лицом к лицу с суровой реальностью: он говорит, что должен, но я никогда, ни единой секунды не чувствовал, что он мне чем-то обязан. Всё, что произошло в прошлой жизни, — не его вина. Он просто спустя десять лет вышиб дверь и обнаружил, что я уже опоздал.

Но откуда он узнал, что эту дверь нужно вышибать? Разве что он всё это время следил за мной. Всё время смотрел. Из прошлой жизни перебрался в эту.

Я наклонился и подобрал оставленную им на подоконнике алюминиевую банку. Наполовину пустую. Содовая уже успела нагреться. Я взял её в руки и сделал глоток. Пузырьки защекотали язык, оставляя после себя мягкое, еле уловимое сладковатое послевкусие — будто её долго грели в ладонях другого человека.

Вернувшись в комнату, я застал Чжоу Вэя всё ещё за храпом. Чжао Чжао уже погасил настольную лампу. Ван Хаожань неизвестно когда вернулся, плотно закутавшись в одеяло. Я лежал на кровати, уставившись на мерцающую люминесцентную лампу под потолком. Совещание было важнее её жизни. Должен ему всю жизнь. Здесь кое-кто есть.

В день, когда он решится мне всё рассказать, где окажусь я? Будешь ли ты по-прежнему стоять под камфорным деревом — или исчезнешь, как в прошлой жизни, когда я, наконец найдя тебя, понял, что уже слишком поздно?

Я ворочался с боку на бок. Лампа всё так же мигала.

Тени ветвей камфорного дерева за окном зловеще и рвано плясали на потолке. Завтра в половине седьмого снова идти в класс. Интересно, будет ли тот человек снова стоять у окна, поджидая меня — с бутылкой воды в руке, с закатанными до запястий рукавами белой рубашки, словно ничего не произошло. Но он не заикнётся о сегодняшней ночи.

Я знал, что он не станет об этом упоминать. Он просто молча подвинет мне варёное яйцо и скажет, что взял лишнего. А потом уткнётся в тарелку с кашей. И там, в самой глубине его карих глаз, будет спрятано то, о чём он умолчит, а я всё равно пойму. Он произнёс всего пять слов — должен ему всю жизнь.

Я должен ему всю жизнь.

http://bllate.org/book/19329/1890415

(Ctrl + влево) Предыдущая глава   |    Оглавление    |   Следующая глава (Ctrl + вправо)

Обсуждение главы:

Еще никто не написал комментариев...
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь

Инструменты
Настройки

Готово:

100.00% КП = 1.0

Скачать как .txt файл
Скачать как .fb2 файл
Скачать как .docx файл
Скачать как .pdf файл
Ссылка на эту страницу
Оглавление перевода
Интерфейс перевода