Дин Ханьбай с силой растёр лицо:
— Ладно, просто улыбнись как-нибудь.
Старая деревянная створка приоткрылась, в образовавшуюся от сырости щель виднелся тесный, грязный двор. Цзи Шэньюй осторожно толкнул дверь и, войдя внутрь, почувствовал кислый запах лекарств.
Он заглянул в комнату, но стекло на окне покрывал толстый слой грязи — судя по всему, его не протирали уже несколько лет. Дверь была плотно закрыта, а по обе стороны висели облезлые парные надписи с пожеланиями на Новый год, которые, должно быть, приклеили много лет назад.
— Дедушка? — позвал он.
— А! — отозвался изнутри Лян Хэчэн. Голос его был громким, но вовсе не полным сил — напротив, казалось, старик из последних сил выкрикнул это слово, а потом так устал, что ноги стали ватными. Дверь отворилась, и Лян Хэчэн предстал перед ним на пороге. Стоило пройти небольшому дождю, как он уже накинул тонкий ватник.
Цзи Шэньюй замялся:
— Я… я заглянул навестить вас.
Лян Хэчэн сказал:
— Я ждал тебя.
Точно так же, как в день выписки из больницы: я ждал тебя.
Цзи Шэньюй спросил:
— Если бы я не пришёл, разве вы не ждали бы напрасно?
Лян Хэчэн ответил невпопад:
— Не пришёл бы — значит, не судьба. Пришёл — значит, суждено нам с тобой быть дедом и внуком.
Учитель знал, что у ученика на душе царит беспорядок, поэтому удалился в дальнюю комнату отдохнуть и не стал ничего лишнего говорить.
Цзи Шэньюй застыл перед нефритовой курильницей, пытаясь хоть немного разложить всё по полочкам. Ученик Чжан Сыняня — это Дин Ханьбай, получается, конкурсный нефритовый мальчик проиграл Дину Ханьбаю? А еще парные кольца — неужели парные кольца в итоге достались Дину Ханьбаю?
Тогда… Сердце Цзи Шэньюя затрепетало, взгляд остекленел. Оказывается, тот самый человек, о котором с таким восхищением отзывался Дин Ханьбай, — это он сам? Это он заставил Дина Ханьбаена восхищаться им, это он заставил Дина Ханьбаена так услужливо и настойчиво добиваться его расположения? Уставившись на край стола, он испытывал невероятное, всеобъемлющее изумление.
Вспомнив вчерашний день, когда он, снедаемый едкой ревнивой досадой, спорил с Дином Ханьбаем, он подумал, до чего же нелепая и абсурдная вышла путаница.
Цзи Шэньюй просидел в одиночестве долгое время, обдумывая всё на свете. Его сердце постепенно успокаивалось, отпуская волну шока и радости. Наконец он нашёл Лян Хэчэна и спросил:
— Учитель, мой старший соученик уже несколько раз навещал вас. У него случайно нет каких-то особых замыслов?
Лян Хэчэн ответил:
— Наконец-то ты догадался спросить. Вы, соученики, мастера помучить людей.
Он по очереди выложил все мысли и планы Дина Ханьбаева:
— Я вижу, твой старший брат человек способный, и амбиции у него немаленькие. Те три лавки Юй Сяоцзи дома ему уже тесны, и удержать его они не смогут.
Цзи Шэньюй ничего не ответил. Дин Ханьбай говорил, что носит фамилию Дин, а Юй Сяоцзи — это долг, данный ему от рождения. Цзи Шэньюй не мог судить, какие именно планы вынашивает Дин Ханьбай, но раз тот за спиной у семьи стал учеником мастера и занялся перепродажей антиквариата, значит, эти две стороны сейчас находятся в конфликте.
Лян Хэчэн спросил:
— Ты собираешься рассказать ему?
Цзи Шэньюй ответил:
— Я не знаю.
Он занимался ремеслом вслед за Лян Хэчэном исключительно из любви к делу и вовсе не хотел забросить мастерство, которому его учил Цзи Фансюй. Он делал всё тайком, никогда не помышляя о какой-либо выгоде и тем более не имея грандиозных амбиций.
Время было позднее, и Цзи Шэньюй, аккуратно завернув нефритовую курильницу, забрал её с собой, всю дорогу прижимая к груди. Вернувшись домой, он тихонько спрятал её и сразу же отправился в большую гостиную помогать по хозяйству. Дин Яньшоу спросил его, как прошли экзамены, и, говоря об этом, внезапно закашлялся.
Цзи Шэньюй подал чашку чая:
— Учитель, может, сварить еще немного грушевого супа со специями?
Дин Яньшоу покачал головой:
— Только таблетки и помогают сдержать кашель.
Он попросил Цзи Шэньюя посидеть с ним рядом и посмотреть телевизор:
— В теплые дни еще куда ни шло, а стоит чуть-чуть похолодать, как начинается хворь. Пришло время признать старость.
Цзи Шэньюй внезапно почувствовал тоску. Он панически боялся старости, болезней и смерти — поскольку видел всё это своими глазами, страх этот был особенно острым.
— Учитель, вы совсем не старый.
Его голос постепенно затих, он больше не хотел продолжать эту тему:
— А где старший брат? Разве он не пошел сегодня на работу в Юй Сяоцзи?
Дин Яньшоу улыбнулся:
— Этот-то? На работе он действует решительно и круто, живо приструнил все дурные привычки приказчиков. А после смены привез меня обратно и снова куда-то укатил на машине, неизвестно где прохлаждается.
Дин Ханьбай вовсе не прохлаждался: едва доставив Дин Яньшоу домой, он сразу же поехал в переулок Мяоань, разминувшись по дороге с автобусом, в котором ехал Цзи Шэньюй. Он постучал в дверь, дождался, пока Лян Хэчэн откроет, но внутрь проходить не стал — лишь справился о здоровье и расспросил, как обстоят дела с нефритовой курильницей.
Лян Хэчэн ответил лишь, что ученик уже забрал её домой для починки и вернется за ней в выходные.
Дин Ханьбай нетерпеливо произнес:
— Мастер Лян, мой младший соученик из-за этого дела даже есть не может, мы надеемся как можно скорее...
Лян Хэчэн усмехнулся:
— Вчера он есть не мог, а сегодня, глядишь, уже аппетит вернется.
Дин Ханьбай ничего не понял, но дверь уже закрылась, и ему пришлось с пустыми руками возвращаться восвояси. И подумать только: он, избалованный и ни перед чем не останавливающийся малый до двадцати лет, теперь унижается перед людьми, мотается под дождем и ветром — и ради чего? Ради какого-то неблагодарного южного дикаря.
А этот южный дикарь еще проявил каплю совести: стоял с зонтиком у главных ворот семьи Дин, а когда этого показалось мало, начал туда-сюда прохаживаться по улице Шаэр. Завидев сворачивающую в переулок машину, он стрелой умчался прочь, притворяясь бесчувственным чурбаном, который совершенно не умеет проявлять заботу.
За обеденным столом было несколько пусто — семья второго дяди так и не пришла. Дин Яньшоу заметил:
— После вчерашнего балагана кто же рискнет снова ужинать с вашим домом.
Вошедший в этот момент Дин Ханьбай услышал его слова:
— Да ну их, чем больше народу, тем теснее.
От него веяло сыростью и холодом, но перед ним по случаю поставили миску горячего супа. Стоило фарфоровой ложке взболтнуть жидкость, как обнажилось множество сушеных гребешков при минимуме золотых иголок лилейника.
— Кто наложил этот суп? — уставший за весь день, он решил выяснить, кто же так о нем позаботился.
Сидевший рядом Цзи Шэньюй испуганно сжался:
— Я наложил… А что такое?
Дин Ханьбай из упрямства тут же изменил тон:
— Набросал столько гребешков, другим что, вообще не есть?
Цзи Шэньюю нечего было возразить, ведь себе-то он положил только прозрачный бульон. Поев какое-то время, он скосил глаза на Дина Ханьбаева и тихонько, словно не в силах сдержаться, спросил:
— Старший брат, разве мы вчера не помирились?
Дин Ханьбай ответил, отводя взгляд:
— Не тешь себя иллюзиями.
Цзи Шэньюй снова спросил:
— Тогда когда же ты со мной помиришься?
Дин Ханьбай раздраженно бросил:
— Ешь молча и говори молча, ты дашь мне поесть или нет? — он повысил голос, пытаясь заглушить собственное волнение.
Пока они тут шептались, Дин Яньшоу снова закашлялся — оглушительно, потрясая весь дом. Немного успокоившись, он наказал Дину Ханьбаю присмотреть за лавкой, так как собирался отдохнуть несколько дней. Выступившие от кашля слезы блестели в уголках глаз, едва не срываясь в миску с супом.
Цзи Шэньюй не произнес ни слова. Ночью он ухаживал за засыпающим Дин Яньшоу в переднем дворе. Когда он ходил за Цзи Фансюем, он выполнял абсолютно любую работу; пока Цзи Фансюй не мог встать с постели, он выносил за ним испражнения — так и должен поступать настоящий ученик, и тем более приемный сын.
А Дин Яньшоу перед сном обмолвился, что даже если в старости он совсем одряхлеет, то, пока за Юй Сяоцзи присматривают Дин Ханьбай и этот мальчик, он сможет закрыть глаза с чистой совестью, даже если заснув навсегда. Голос звучал тихо, но в этих словах крылся вес в тысячу цзиней.
Цзи Шэньюй вернулся в свой маленький дворик. Шаги его были тяжелыми, словно свинцовыми; дождь прекратился, выглянула луна, и возле бамбука благополучия он принял окончательное решение. Он не станет говорить Дину Ханьбаю, кем является тот самый человек, и этот человек никогда не ответит на предложение Дина Ханьбаева о сближении.
У него нет права указывать другим, как жить, но перед своим наставником и приемным отцом он должен сохранить чистую совесть.
В этот самый момент Дин Ханьбай вышел из кабинета. Цзи Шэньюй направился к нему: чувство чистой совести перед отцом вмиг обернулось чувством вины перед старшим братом. Глядя на него, он на мгновение лишился дар речи.
Дин Ханьбай произнес:
— Нефритовую курильницу починят к выходным, ешь спокойно и пей спокойно, не нужно забивать себе голову целыми днями.
Цзи Шэньюй тихонько выдавил:
— Угу. — Его губы приоткрылись, он на секунду замер, а потом снова сомкнул их. — Старший брат… — он всё же не удержался, с тех пор как встретил Дина Ханьбаева, его выдержка становилась всё слабее. — Тот человек, о котором ты говорил… у него действительно такие золотые руки?
Дин Ханьбай покосился на Цзи Шэньюя, словно взвешивая, как лучше ответить, опасаясь, что похвала снова заставит эту ревнивую кадушку нести всякую чушь.
— Мастерство резьбы у него отменное, но дело не только в резьбе, — произнес он. — Нефритовая курильница разбилась, а он смог её починить, понимаешь?
Цзи Шэньюй кивнул, и в его душе поднялась и забродила тайная гордость. Взгляд, устремленный на Дина Ханьбаева, становился всё ярче. Дин Ханьбай нахмурился от недоумения:
— Вчера еще злился так, что аж подпрыгивал, почему теперь не завидуешь?
Разве можно завидовать самому себе? Цзи Шэньюй продолжал приближаться, пока не остановился прямо перед Дином Ханьбаем. Ничего не отвечая, он пристально разглядывал его лицо. Какое выражение было у Дина Ханьбаева, когда он впервые увидел нефритового мальчика? Как сильно он обрадовался, получив парные кольца? И каким же неуклюжим он был, когда усердно упрашивал мастера о помощи?
Он думал обо всем этом, пытаясь сквозь безмятежное выражение лица Дина Ханьбаева разгадать хоть что-нибудь, и даже не подозревал, что его собственный сосредоточенный взгляд заставляет сердце Дина Ханьбаева биться в бешеном ритме.
— Ты чего на меня уставился? — с трудом удерживая ровное дыхание, спросил Дин Ханьбай.
Цзи Шэньюй тоже задал вопрос:
— Старший брат, я видел в книгах парные кольца, но так и не понял, как они вставляются друг в друга. Ты знаешь?
Дин Ханьбай отвел его в свою спальню, открыл шкатулку в западном стиле, внутри которой покоилась пара зелёных нефритовых колец. Они сели рядом на кровать, и Дин Ханьбай, обращаясь с вещью предельно бережно, стал во всех подробностях объяснять устройство самого предмета, а его происхождение обошел стороной.
Внутри Цзи Шэньюя поднималась сладкая тайная волна восторга: эти кольца вышли из-под его собственных рук, ими дорожит Дин Ханьбай, а сам Дин Ханьбай из заботы о его чувствах намеренно скрывает свои сокровенные мысли. Он даже не смотрел на кольца, продолжая в упор разглядывать парня. Ему было мало просто смотреть, и он спросил:
— Старший брат, розовая печать или парные кольца — что тебе нравится больше?
Дин Ханьбай замер, пытаясь скрыть смущение за наигранной строгостью:
— Какая тебе разница, что мне нравится больше?
Цзи Шэньюй ответил:
— Наверное, всё же кольца. Если бы больше нравилась печать, ты бы ответил сразу.
Дин Ханьбай лишился дар речи. Он хлопком захлопнул крышку шкатулки, выглядя то ли разгневанным оттого, что его раскусили, то ли человеком, с которым бесполезно вести беседу.
— Иди к себе в комнату спать, — отрезал он, выпроваживая гостя без малейшего намёка на мягкость.
Цзи Шэньюй не сдвинулся с места:
— То, что тебе что-то нравится — это твое право. У меня не было никаких дурных мыслей, возможно, в будущем я подарю тебе кое-что получше, и тогда твои предпочтения снова изменятся.
Дин Ханьбай был совершенно сбит с толку. Он никак не мог взять в толк, с чего это у парня вдруг произошел поворот на сто восемьдесят градусов. Но этот его кроткий, послушный вид, с которым он говорил такие вещи, попадал точно ему в сердце — прогнать его уже не хватало духу, а напустить на себя свирепый вид не получалось, поэтому он так и остался сидеть рядом в тишине.
Тепло от соприкосновения их рук казалось удивительно уютным и заставляло желать большего.
Открытая сторона Цзи Шэньюя подвергалась насмешкам, а скрытая — вызывала восхищение, так что обе стороны оставались чрезвычайно довольны. Однако это продлится совсем недолго: выступая в роли того самого человека, он ответит отказом на предложение Дина Ханьбаева общаться, и со временем память о нем в сердце старшего брата померкнет.
При этом Дин Ханьбай ни словом не обмолвился ему о своих делах с антиквариатом, и Цзи Шэньюй никак не мог предугадать, на чем тот сосредоточится в будущем.
Этой ночью Цзи Шэньюй поспал всего пол-ночи, а затем встал, чтобы доделать нефритовую курильницу. Вокруг царила абсолютная тишина, и лишь одинокий огонёк лампы составлял ему компанию. По идее, он должен был чувствовать усталость, досаду или злость, но, кропотливо занимаясь своим делом, он неожиданно для себя ощущал радость.
Как причудливо всё повернулось, как забавно.
Как только настала суббота, Цзи Шэньюй соврал, что договорился встретиться с одноклассником, и спозаранку отправился к Лян Хэчэну. В дальней комнате он достал уже отремонтированную нефритовую курильницу — из-за недавних дождей сушка в тени прошла не до конца.
— Учитель, у меня закончился тальк, помогите мне развести еще немного, — Цзи Шэньюй закатал рукава и приступил к последней проверке. — Осколки не удавалось подогнать, пришлось истолочь их в порошок, смешать со смолой и замазать, а когда я почти закончил, понял, что привезенных из Янчжоу материалов не хватает.
Лян Хэчэн привычными движениями принялся за работу:
— Ты скрываешь это от старшего брата, смотри только, чтобы вы здесь не столкнулись, когда он придет.
Цзи Шэньюй ответил:
— Еще рано, по выходным он встает поздно.
Обычно по выходным Дин Ханьбай действительно вставал поздно, но только не сегодня — на этот раз он не стал залеживаться в постели. Помимо забот о нефритовой курильнице, им двигало острое желание выследить загадочного мастера. Сначала нефритовый мальчик, потом парные кольца, а теперь еще и это — раз за разом, он был твердо намерен лично увидеть этого человека.
Приведя себя в порядок, он сначала на машине поехал в торговый центр Шимао: на первую встречу нельзя было заявляться с пустыми руками, нужно приготовить приличный подарок. Причем подарок этот должен быть самым обычным, ведь антиквариат слишком дорог, и человек его просто не примет.
Дин Ханьбай внезапно озадачился: что вообще любят семнадцатилетние парни?
Он пожалел, что не спросил у Цзи Жэньчжу. Ой? Перед уходом он, кажется, вообще не видел Жэньчжу, куда это тот запропастился? Дин Ханьбай собирался выбирать подарок для постороннего человека, но почему-то думал о Цзи Шэньюе, пока наконец не купил зимнюю ватную куртку.
На севере холодно, этот южный дикарь не вынесет здешних морозов.
Дин Ханьбай расплатился на кассе и тут же пришел в себя: с какой стати он об этом думает? Тот человек вовсе не из Янчжоу, он вполне может быть коренным здешним жителем. Взглянув на размер — длина и полнота идеально подходили под фигуру Цзи Шэньюя, он даже не подумал, подойдет ли это «тому человеку».
Ему пришлось покупать что-то другое. Деньги текли рекой, но выбор вышел куда более небрежным.
Дин Ханьбай доехал до переулка Мяоань, заглушил мотор и, глянув на часы, решил подождать четверть часа до назначенного времени, чтобы нанести визит секунда в секунду.
Прошло десять минут. Кончик пальца качнул подвижное кольцо, раздался звонкий металлический звук, и Цзи Шэньюй с облегчением выдохнул, не в силах оторвать глаз от полностью восстановленной курильницы. Лян Хэчэн подошел ближе и похвалил:
— Изъянов не видно, ни единого изъяна. Вот это и называется заменить подделку подлинником.
Цзи Шэньюй запихнул старую одежду обратно в рюкзак, собираясь поискать старых газет для упаковки. Осторожно приоткрыв дверь, он собрался сходить к соседям за ненужной бумагой, но издали мелькнул автомобиль, стоящий у входа в переулок, и его шаги резко замерли.
Это машина Дина Ханьбаева…
Цзи Шэньюй тут же развернулся, вбежал в комнату, схватил рюкзак и бросился наутек.
— Учитель, мой старший брат уже здесь! — он не тратил время на объяснения, смертельно боясь столкнуться с ним лицом к лицу. — Я убегаю первый, скажите ему, чтобы больше никогда не обращался ко мне за поделками!
Выпалив это, он выскочил наружу, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть в щель. Зацепившись за что-то краешком рюкзака, он с грубой силой рванулся вперед. Бросив быстрый взгляд по сторонам, он заметил, как Дин Ханьбай как раз выходит из машины, и тут же со всех ног припустил в противоположную сторону, чтобы выскочить через другой конец переулка.
Дин Ханьбай шел, нагруженный подарками для первой встречи, даже не подозревая, что человек, которого он так жаждал увидеть, только что дал драпака. Подойдя ближе, он громко объявил:
— Мастер Лян, это Дин Ханьбай, я захожу!
Лян Хэчэн провел его в комнату, в дальнюю опочивальню, где от обилия диковин разбегались глаза. Дин Ханьбай вспомнил комнату Чжан Сыняня, где всё переплеталось — и истинное, и фальшивое, порождая мистическое очарование, но эта комната казалась еще более захватывающей. Впрочем, разглядывать у него времени не было, и он сразу спросил:
— Мастер Лян, вашего ученика нет?
Лян Хэчэн ответил:
— Какая досада, он ушел буквально минуту назад.
Дин Ханьбай обеспокоенно воскликнул:
— Вы разве не передали, что я хочу с ним встретиться? Тогда когда мне назначить новую встречу?
Лян Хэчэн передал слова затворника:
— Он не заинтересован в предложенном тобой сотрудничестве, к тому же он очень застенчивый мальчик и не хочет лишних контактов.
Эту отповедь сложно было назвать вежливой, Дин Ханьбай получил окончательный отказ. Ему ничего не оставалось, как отложить это дело и подойти к нефритовой курильнице.
— Это… — он испытал сильнейшее потрясение. Следы раскола на нефритовой курильнице исчезли без следа, словно её никогда и не роняли.
Боевой дух Дина Ханьбаева вспыхнул с новой силой:
— Мастер Лян, я всё равно рано или поздно увижу вашего гениального ученика! Не смогу увидеть — буду караулить у входа, не поймаю у входа — выслежу. Я человек не из благородных, на любые грязные фокусы способен и громкие слова бросать привык. Сегодня мы разминулись, но в следующий или через раз я выкуплю весь Чжуйфэнлоу, чтобы угостить вас с учеником обедом!
Лян Хэчэн был потрясен до глубины души, никак не ожидая от Дина Ханьбаева такой бесцеремонности. Сам же Дин Ханьбай действовал решительно: объявив о своих намерениях, он подхватил курильницу и направился к выходу. Шагнув за порог двора, он машинально окинул взглядом покосившиеся карнизы крыши, запыленные окна и лишь несколько ярко зеленеющих горшков с цветами.
Но почему эти растения кажутся ему до боли знакомыми?
Задерживаться было нельзя, поэтому, перешагнув порог, он обернулся, чтобы попрощаться. Дверь медленно закрывалась, когда он опустил взгляд, замер, уставившись на землю, и в полном недоумении опустился на корточки, поднимая с самого грязного угла янтарный кулон.
— Почему ты выбрал именно это в подарок?
Потому что цветом подвеска очень напоминала глаза Цзи Шэньюя, вот он её ему и подарил.
Каждый янтарь неповторим. Крепко сжав его в кулаке, Дин Ханьбай стоял снаружи, ощущая, как бешено колотится сердце. Почему кулон, который Цзи Шэньюй носил на своем рюкзаке, упал именно здесь? Зачем сюда приходил Цзи Шэньюй? Откуда он знает Лян Хэчэна?!
Дин Ханьбай с грохотом распахнул дверь обратно. Забыв про всякое уважение к старшим, он уставился на руки Лян Хэчэна и потребовал:
— Мастер Лян, толстая кожа на ваших пальцах совсем не похожа на мозоли.
Лян Хэчэн опешил от его напора:
— В нашем ремесле новичкам нельзя иметь мозоли — их стирают до мяса, пока они не покроются рубцами.
Сначала приходится терпеть боль, но когда образуется шрам, мастерство становится настолько безупречным, что подушечки пальцев уже не нужны — любая часть кисти безошибочно чувствует материал.
Дин Ханьбай медленно кивнул и медленно побрел со двора.
Нельзя иметь мозоли… Неудивительно, что у Цзи Шэньюя не было мозолей! Старик, которого он встретил тогда, судя по всему, и был Лян Хэчэном. А те прогулы занятий — разве он ходил развлекаться? Он прятался здесь и учился ремеслу! И те горшечные цветы… Оказывается, он купил их на цветочном рынке, а соврал, будто дарит учительнице Ду!
А тот впитавший грязь и пожелтевший нефритовый мальчик, трехцветный с бурым — к черту его персиковое дерево!
Выйдя из переулка, Дин Ханьбай понял абсолютно всё. Повесив янтарный кулон на запястье, он вдавил педаль газа так, что казалось, будто машина сейчас развалится на части. Человек, которого он считал недосягаемым, о ком только мечтал и кого не мог отыскать, оказывается, каждый день ел с ним за одним столом!
И у этого маленького южного дикаря еще хватало совести ревновать к самому себе и устраивать ему скандалы на пустом месте? Вспомнив вчерашнее поведение Цзи Шэньюя, он многое понял: все эти вопросы о том, что больше нравится — кольца или печать — были не чем иным, как издевакой над ним!
Дин Ханьбай со злости рассмеялся. Но действительно ли он злился?
Человек, которым он восхищался, и человек, чьё мастерство высоко ценил, оказались одним и тем же лицом. Тот, кого он тщетно пытался разыскать, и тот, о ком постоянно думал, тоже были одним человеком.
Это чувство было настолько невероятным, что переполнявшие его эмоции мгновенно превратились в дикий порыв. Дин Ханьбай уже очень давно не несся сломя голову в погоне за чем-либо. Приехав домой и выскочив из машины, он обогнул стену-экраны, с грохотом сшиб горшки с бамбуком благополучия и со всего маху влетел вовнутрь!
Цзи Шэньюй от неожиданности подскочил со стула, во взгляде его читался страх, словно у оленя, столкнувшегося с хищником.
Дин Ханьбай спросил:
— Куда ты ходил с утра пораньше?
Цзи Шэньюй попытался сохранить невозмутимость, но Дин Ханьбай поднял руку:
— Янтарный кулон потерял у порога и даже не заметил.
Цзи Шэньюй соврал:
— Я задел дверь, наверное, он и отвалился.
Дин Ханьбай прищурился:
— Какую это дверь ты задел? Арку во дворе или ворота нашего дома? Ты петлял, водил меня за нос, и вправду думал, что я тебя не поймаю? Ты задел облезлую дверь дома двадцать пять по переулку Мяоань!
Цзи Шэньюй осел на край кровати. Иногда кажется, что всё окутано прекрасной тайной дымкой, но стоит её сорвать — и результат может оказаться совсем не таким поэтичным. Дин Ханьбай подошел к нему вплотную. Цзи Шэньюй опустил голову, не смея поднять взгляд, и тогда Дин Ханьбай присел на корточки, снизу вверх глядя на него.
— Жэньчжу, — тихо произнес Дин Ханьбай. — Покажи мне свои руки.
Словно закланный агнец, Цзи Шэньюй протянул ладони, лихорадочно соображая, как теперь оправдываться и как вновь отказаться от предложения о сотрудничестве. Внезапно его руки обдало жаром — Дин Ханьбай крепко сжал их, проводя пальцами по подушечкам.
Гладкие, мягкие. Невозможно представить, как они стирались до мяса, покрываясь жесткими узловатыми шрамами.
У Дина Ханьбаева пропали все слова. Он так стремился отыскать того самого мастера, заготовив в уме множество речей для уговоров, но теперь все его заготовленные фразы обратились в прах. Всю дорогу его распирала злость и обида, он должен был отчитать парня за вчерашние розыгрыши и пристыдить за недавние капризы, но весь гнев растаял без следа.
— Старший брат, — робко, совсем как в день их первой встречи, позвал Цзи Шэньюй.
Дин Ханьбай спросил, болят ли у него руки. Когда он вырезал нефритового мальчика, мастерил парные кольца, когда чинил нефритовую курильницу — разве руки не болели? Сердце стучало бешено, слишком быстро, напоминая путника в бескрайней пустыне, который наконец наткнулся на спасительный костер и готов броситься в огонь, даже если пламя опалит самую душу.
К черту все оправдания!
Он крепко сжал эти ладони:
— …Я не хочу, чтобы тебе было больно.
В этих словах звучала такая пронзительная искренность, что у Цзи Шэньюя внезапно опустошило всю душу.
http://bllate.org/book/19144/1880234
Готово:
