— Вот и все, — сказал он, и после этих двух фраз они больше не проронили ни слова, в тишине добравшись до цели.
Миновав главные ворота и длинную стену-ширму, они оказались в самой гуще шума и суеты: люди сновали туда-сюда, толпы не редели. Цзи Шэньюй следовал за Дин Ханьбаем, огибая ширму, и шагнул в огромный, неведомый мир — антикварный рынок Даймао.
Здесь было всё: глаза разбегались от обилия сокровищ, и неважно, подлинные они или поддельные — с первого взгляда всё казалось диковинным и притягательным. Люди ничем не отличались от вещей — такие же шумные и разношёрстные. Дин Ханьбай, ступая по узким проходам, начал свой осмотр. Он то и дело замирал, восхищаясь то одним, то другим, совершенно позабыв о Цзи Шэньюе.
Тот не отставал, внимательно разглядывая каждый прилавок. Просидев на корточках слишком долго, он получил пинок под зад от проходящего мимо зеваки. Вскочив и оглядевшись, он заметил Дин Ханьбая неподалеку — тот выбирал чётки. Цзи Шэньюй подошел, присмотрелся, но деревянные бусины показались ему некрасивыми. Он огляделся по сторонам: оказывается, многие торговцы продавали именно такие.
Хозяин лавки расхваливал свой товар: сандал, высокое содержание масла, красивые золотистые вкрапления... Дин Ханьбай, вертя бусины в руках, заметил:
— Десять сандаловых изделий — и семь из них подделки. По-моему, текстура этих бусин никуда не годится, через пару лет они потрескаются.
Продавец начал уверять:
— Невозможно! Мои точно не потрескаются!
Дин Ханьбай парировал:
— Если не потрескаются, значит, плотность низкая. У качественной древесины плотность высокая, так что сырье у вас всё равно плохое.
Продавец замялся, попавшись в ловушку собственных слов, и дело шло к ссоре. Цзи Шэньюй спрятался за спину Дин Ханьбая и потянул его за край одежды — он не хотел неприятностей.
К удивлению, Дин Ханьбай, только что разносивший товар в пух и прах, послушно достал деньги и купил все эти чётки.
Они бродили долго, не пропуская ни одного уголка, а под конец уселись у киоска пить газировку, разложив на столе купленные чётки. Цзи Шэньюй взял одну нить, понюхал и нахмурился:
— Поддельный сандал.
Дин Ханьбай кивнул:
— Верно.
Зачем же ты их купил? — хотел спросить Цзи Шэньюй, но не успел. Дин Ханьбай опередил его:
— Деревянные, ореховые, первоклассный алмазный узор из двенадцати лепестков... Как тебе эти чётки?
Цзи Шэньюй, не задумываясь, ответил:
— Некрасиво. Даже если мне доплатят, я их не надену.
Дин Ханьбай допил апельсиновую воду:
— Я тоже считаю, что некрасиво. Но многие лавки ими торгуют, и они расходятся куда лучше, чем изделия из нефрита. Это и есть конъюнктура, грядущий тренд, который скоро станет мейнстримом.
Этот антикварный рынок был лишь микрокосмом: море подделок, невежественные покупатели, круг людей расширяется, а вот для настоящего, качественного товара места не остается. Приспособленчество означает снижение планки, а для Юй Сяоцзи снижение планки — это смерть.
— И что делать? — на этот раз спросил Цзи Шэньюй.
Дин Ханьбай ответил:
— Ничего. Так тоже неплохо. Высокое останется высоким, а всякая пошлость — пусть меняется, это не имеет значения.
Они продолжили прогулку, но Цзи Шэньюй уже не чувствовал прежнего восторга. Он смутно ощущал, что Дин Ханьбай не договорил, или, вернее, что они говорят на разных языках. Ему казалось, что в душе у Дин Ханьбая спрятано нечто большее, нечто стоящее выше, чем Юй Сяоцзи.
Походив еще немного, Дин Ханьбай заметил, что у Цзи Шэньюя руки пусты, и решил проявить гостеприимство:
— Приглянулось что-нибудь? Я куплю.
Цзи Шэньюй поспешил отказаться:
— Я просто смотрю, мне ничего не нужно.
Дин Ханьбай неверно истолковал его слова:
— Боишься выбрать подделку?
В тот момент Цзи Шэньюй прочел в глазах Дин Ханьбая торжество. Присмотревшись, он увидел, что тот излучает уверенность богатого человека. Он думал, что Дин Ханьбай сейчас будет сорить деньгами, но тот наклонился и шепнул ему на ухо:
— Я отличаю подлинное от фальшивки, ошибок не будет.
Цзи Шэньюй послушно побрел за ним и замер у одного из прилавков, разглядывая редкие вещицы. Дин Ханьбай велел ему выбрать что-то одно, и он наугад ткнул в эмалированную брошь.
Дин Ханьбай нахмурился:
— Ты будешь носить?
— Я подарю тётушке, — ответил он.
Дин Ханьбай отобрал у него брошь и положил на место:
— Я подарю тебе, а ты — тётушке? Делать подарок за мой счет и еще прямо мне об этом говорить — мне что, еще и благодарить тебя?
Сказав это, он оттолкнул руку Цзи Шэньюя и начал выбирать сам. Отсеяв брак и подделки, он уверенно взял подвеску из янтаря.
— Вот эту. — Он швырнул подвеску парню, расплатился и зашагал прочь.
На обратном пути, когда солнце уже клонилось к закату, Цзи Шэньюй сидел на заднем сиденье и рассматривал подвеску, поворачивая её на шнурке в поисках лучшего света. В отблесках вечерней зари янтарь переливался, являя миру красоту, копившуюся миллионы лет.
— Спасибо, старший брат, — произнёс он.
Дин Ханьбай, крутя педали велосипеда, не ответил не стоит благодарности.
Цзи Шэньюй спросил снова:
— Почему ты выбрал именно её?
— Цвет красивый, — ответил Дин Ханьбай, промолчав о том, что подвеска похожа на его глаза.
Разошлись по комнатам. Дин Ханьбай так и не узнал, чем занимался Цзи Шэньюй в заточении и почему был так подавлен. А Цзи Шэньюй пошел на попятную, пожелал доброй ночи — в общем, старые обиды были временно забыты.
День сменял ночь. Дин Ханьбай едва не опоздал: за завтраком он проглотил еду на ходу, случайно задев локтем булочку Цзи Шэньюя. На работу он всё же опоздал, но что поделать — в худшем случае Чжан Инь отчитает.
Дин Ханьбай приготовился к выволочке, но Чжан Инь просто прогуливался по кабинету с чашкой чая, а потом встал у окна, наслаждаясь ветерком, будто у него в доме праздник. Дин Ханьбай склонился над работой, как вдруг почувствовал тяжесть на плече. Подняв голову, он встретился с улыбающимся лицом Чжан Иня.
— Что-то случилось? — удивился Дин Ханьбай. Этот человек сегодня подозрительно странный.
Чжан Инь спросил:
— Ты же хвастался, что одной ногой в антикварном кругу? Ходил по городским рынкам?
Дин Ханьбай ответил:
— Конечно, вход-то бесплатный.
Чжан Инь с его вечно вызывающим выражением лица, которое так раздражало, спросил:
— И что, нашел какой-нибудь клад?
Дин Ханьбай ответил:
— Там нет ничего настоящего. — Он понял: этот человек не просто так спрашивает, наверняка что-то откопал. И точно — Чжан Инь похлопал его по плечу и поманил за собой.
Как только дверь кабинета директора закрылась, Дин Ханьбай увидел на столе селадоновую вазу. Чжан Инь сиял, ожидая услышать слова восхищения. Дин Ханьбай склонился над столом, рассматривая находку со всех сторон. Чжан Инь даже дал ему ультрафиолетовый фонарик, самоуверенно бросив:
— Хватит болтать, суди по фактам.
Дин Ханьбай не отрывал глаз, даже спорить забыл.
— Ну что? — давил Чжан Инь. — Отличил подлинник?
Дин Ханьбай видел: форма, клеймо — всё в порядке, а загрязнения были веским доказательством того, что это селадоновая ваза эпохи Цин, поднятая со дна моря. Но его терзали сомнения: она казалась ему до боли знакомой, будто он уже где-то её видел.
Конечно, он её видел — это была та самая куча черепков, которую он выбросил.
И, конечно, он её не видел — ведь Цзи Шэньюй всё скрыл, не проронив ни слова, пока не довел дело до конца.
Нахваставшись вдоволь, Чжан Инь выставил его за дверь. Дин Ханьбай, уже выходя, обернулся и спросил:
— На каком рынке нашел? Как выглядел продавец?
— Даймао, — ответил Чжан Инь. — Продавец — какой-то мажор, выручил карманные деньги и вряд ли вернется, так что ты опоздал.
Он толкнул дверь, не рассчитав силы, и дверное полотно с резными узорами из веток и цветов с грохотом распахнулось. Цзи Шэньюй, стоявший посреди комнаты, вздрогнул, залитый солнечным светом — даже пушок на его руках стал отчетливо виден.
— Старший брат, — Цзи Шэньюй не стал лезть на рожон, действуя мягко, — вещи разобраны, куда поставить ящик?
— В машинный зал, — бросил Дин Ханьбай.
Цзи Шэньюй кивнул с облегчением: не на дрова — и ладно. Спрашивать больше было не о чем, и они две секунды смотрели друг на друга в тишине. Он знал, что в его глазах пустота, и знал, что в глазах Дин Ханьбая читается лишь высокомерное пренебрежение.
Дин Ханьбай всегда был волен в своих чувствах, не считая нужным их скрывать. Вид Цзи Шэньюя напомнил ему высокопарную фразу лицо как нефритовая корона, а следом вспомнилось и убогое мастерство парня, отчего взгляд его стал еще более презрительным.
Красивая пустышка остается пустышкой.
В полдень людей было мало, за круглым столом почти пусто. Дин Ханьбай, изнывая от жары, без аппетита пил маш-суп, сидя на диване.
— Ханьбай, сколько собираешься отдыхать? — Дин Эрхэ, закончив обедать, подошел и прибавил звук телевизора. — Почему наш новый пятый брат не ест?
Дин Ханьбай даже не обернулся:
— Какая разница? Наверное, не голоден.
Дин Эрхэ понизил голос, перекрываемый фоном телевизора:
— Я слышал от отца, что он не просто ученик Цзи Фансюя, а его внебрачный сын.
— Точно? — Дин Ханьбай отставил миску. Теперь он понимал мотивы Дин Яньшоу. Цзи Фансюй наверняка просил отца позаботиться о мальчике, и теперь, что бы ни случилось, раз уж отец дал слово, он будет тянуть его из последних сил.
Дин Эрхэ добавил:
— Посмотри на него: лицо — жемчуг да яшма, судьба у него счастливая. Не унаследовал дело родного отца, зато пришел к нам и теперь будет откусывать от нашего пирога.
Дин Ханьбай лишь усмехнулся, но в уголках его глаз читалось такое презрение, что Дин Эрхэ смутился, обиделся и вскоре ушел.
— Мелочный, — бросил Дин Ханьбай вслед. — Нечего мне тут нашептывать. Кому нужны эти магазины — пусть забирают, стоит ли грызться за то, что едва дышит?
Он никогда не щадил чужого самолюбия: видел изъян — ругал, не нравилось — плевался. Его удивляло: Юй Сяоцзи увядает, а они держатся за него, как за сокровище, боясь, что кто-то чужой отберет. Неужели нет никаких стремлений?
Дин Ханьбай развалился на диване, пытаясь задремать, но сна ни в одном глазу. В самый зной он решил вернуться в спальню под кондиционер. Пройдя от переднего двора до внутреннего, он вспотел и, едва шагнув через арку, замер у бамбука.
Коридор северного дома, перила, каменные столы и стулья, лужайка, клумбы... всё, где была хоть какая-то ровная поверхность, было заставлено раскрытыми книгами. Цзи Шэньюй, стоя спиной к выходу, копался в ящике, вытащил еще десяток книг и, увидев Дин Ханьбая, покраснел до корней волос:
— Старший брат, книги в дороге отсырели, можно я их просушу?
— Раз уже сушишь, зачем спрашиваешь? — буркнул Дин Ханьбай.
— Как только солнце зайдет, я сразу всё уберу, — пообещал Цзи Шэньюй, заставив книгами и коридор у южного дома.
Дин Ханьбай чувствовал себя неловко в собственном дворе, где прожил двадцать лет — как юнец, забредший в квартал красных фонарей, или монах, пойманный с поличным. Он не привык экономить, особенно на материалах и книгах, поэтому начал ходить вдоль стены, шаг за шагом изучая разложенное, и чем дольше смотрел, тем сильнее чесались руки.
Помимо романов, книги Цзи Шэньюя почти все были об антиквариате, причем многие из них было не достать даже на рынке. Дин Ханьбай подошел к каменному столу, глаза разбегались, но попросить одолжить — язык не поворачивался.
Цзи Шэньюй, не евший с утра, пробегал под палящим солнцем десятки раз и теперь, выложив последние книги, обессиленно прислонился к столу.
Дин Ханьбай сразу выцепил взглядом книгу Как горы и моря. Взяв её, он сказал:
— Я искал эту книгу полгода. Она самая подробная в плане артефактов, поднятых со дна моря и найденных в гробницах.
Цзи Шэньюй перевел дыхание. С тех пор как вчера его разнесли, а сегодня утром накричали, это был первый раз, когда с ним заговорили спокойно. Он понял намек Дин Ханьбая: тот просто хотел её посмотреть.
Но давать просто так нельзя, и он предложил:
— Книг много, можно я часть оставлю в кабинете?
Дин Ханьбай обрадовался, но сохранил невозмутимый вид:
— Ладно, оставь немного.
— Спасибо, старший брат. — Цзи Шэньюй быстро собрал те, что успели подсохнуть, и поспешил в кабинет, пока Дин Ханьбай не передумал. Ему было ужасно любопытно, как там всё устроено.
Кабинет оказался просторнее спальни: высокие шкафы, низкие тумбы, стопки бумаги сюань высотой по пояс, мягкий ковер и запах чернил в воздухе. Положив книги, Цзи Шэньюй с любопытством взглянул на картину на столе, но не успел её рассмотреть — взгляд приковали золотые закладки на углу стола.
Чистое золото, тонкое, как крыло цикады, в форме облака — они были куда изящнее, чем он представлял.
Цзи Шэньюй не стал задерживаться, помчался во двор и выхватил книгу из рук Дин Ханьбая, который как раз изучал оглавление. Тот недовольно нахмурился:
— Ты что творишь?
Цзи Шэньюй, пылая гневом, выпалил:
— Золотые закладки на столе, иди посмотри!
Дин Ханьбай прикинулся дурачком:
— Значит, я ошибся, они не в книге.
— Верни мне нефритовые серьги! — Цзи Шэньюй в отчаянии уцепился за одежду Дин Ханьбая, намереваясь идти в спальню. — Это подарок учителя, закладки я не терял, не смей присваивать мои вещи!
Дин Ханьбай резко отстранился:
— Присваивать? Да кто на них зарится?!
Он зашел в комнату и вытащил серьги — он и не собирался их красть, просто хотел изучить технику исполнения.
— На, забирай! — Он сунул их в руку Цзи Шэньюя, даже не заметив, что серьга уколола парню ладонь — все его мысли были заняты книгами.
Цзи Шэньюй, ничуть не испугавшись, поспешно ушел, прихватив с собой ту самую Как горы и моря.
Двери спален захлопнулись почти одновременно. Всего одна стена, но словно пропасть между ними. Цзи Шэньюй положил книгу на подоконник сушиться, желудок заурчал, и он заметил на столе коробку таосу.
Её подарила Цзян Цайвэй — он считал, что она единственная в этом доме относится к нему по-доброму.
Он съел кусочек, смакуя каждый укус, но голод не ушел. Тогда он достал мешочек с южно-красным агатом, чтобы отвлечься. Выбрав подходящий кусок, он начал набрасывать рисунок — рука не дрожала, линии ложились ровно, и он принялся за резьбу.
Он был так сосредоточен, что опомнился только вечером, растирая ноющие пальцы. Полировать он не мог — для этого нужно было разрешение Дин Ханьбая на вход в машинный зал, а для этого нужно было одалживать книги. Их отношения напоминали застежку: одно звено тянуло другое, без братской любви или профессиональной симпатии — одни только трещины.
Цзи Шэньюй вышел во двор собирать книги. В это время с работы вернулась Цзян Цайвэй, а за ней — Цзян Тинэнь. Они помогли, и через несколько минут всё было готово.
— Спасибо, тётушка, — поблагодарил Цзи Шэньюй, заметив, как Цзян Тинэнь у окна разглядывает книгу. — Если хочешь, забери себе.
Цзян Тинэнь обрадовался:
— Младший брат, сколько тебе лет?
— Семнадцать по китайскому счету, весенний день рождения.
— Значит, ты на полгода младше меня. — Цзян Тинэнь подхватил сумку. — Ты больше не учишься?
В Янчжоу Цзи Шэньюй был во втором классе старшей школы, после лета должен был перейти в третий, но ушел из школы, не дожидаясь каникул, чтобы приехать сюда. Для Дин Яньшоу он был обузой, поэтому о чем-то другом, вроде учебы, он и мечтать не смел.
На самом деле, он был готов помогать в Юй Сяоцзи и ждать любых указаний Дин Яньшоу.
Цзян Цайвэй зашла в комнату проверить, всё ли в порядке. Цзи Шэньюй взял агат:
— Тётушка, спасибо, что заботишься обо мне всё это время. Это тебе.
— Покажи! — выхватил Цзян Тинэнь. — Тётя, это же ты!
Красно-белый камень, стройная фигура девушки, вся красная, и лишь плиссированная юбка — белоснежная. Цзян Цайвэй впервые получила такой подарок:
— Как красиво! Юбка словно на ветру развевается, мне очень нравится.
Цзи Шэньюй вздохнул:
— Жаль, не отполировано.
Цзян Тинэнь сказал:
— Это поправимо, я попрошу старшего брата открыть машинный зал, вечером отполируем. — Он посмотрел на Цзи Шэньюя, и его серьезный вид был даже пугающим. — Младший брат, ты тогда вырезал бамбук, ветки в разные стороны, а тут юбка так плавно струится, как ты это сделал?
Цзи Шэньюй отмахнулся:
— В этот раз вдохновение нашло, иначе боялся, что тётушке не понравится.
Ужин был готов, Цзян Цайвэй позвала их за стол. У коридора они столкнулись с Дин Ханьбаем, который сразу заметил книгу в руках Цзян Тинэня.
Бросив взгляд на Цзи Шэньюя, он про себя выругался: мелкий южанин.
За ужином место Цзи Шэньюя было по левую руку от Дин Ханьбая. Стоило ему потянуться за едой, как Дин Ханьбай толкал его локтем, а когда он пил суп — толкал так, что тот проливался.
— Что ты творишь? — прошипел Цзи Шэньюй. — Тебе нравится переводить продукты?
Дин Ханьбай, даже сидя, был выше его на голову и давил широкими плечами:
— В этом доме так: есть мастерство — есть власть, ешь и пей что хочешь. Нет мастерства — сиди и терпи.
Цзи Шэньюй парировал:
— Не вижу у тебя особого мастерства, только и делаешь, что дома сидишь.
Дин Ханьбай положил последнюю фрикадельку в свою миску:
— Нахамить начальству и не быть уволенным — это и есть мастерство. — Он подцепил палочками капустный лист, наполовину сырой и жирный, и бросил в миску Цзи Шэньюя, громко добавив: — Жемчужина, ешь побольше, растолстеешь — старший брат не высмеет.
Цзи Шэньюй процедил сквозь зубы:
— Спасибо, старший брат.
Когда ужин подходил к концу, Дин Яньшоу, уставший за день, отложил палочки и сказал:
— Шэньюй, Фансюй хотел, чтобы ты учился. Я того же мнения, продолжай учиться в выпускном классе, а после выпуска решим.
Цзи Шэньюй просиял:
— Я буду, спасибо, учитель!
Дин Ханьбай краем глаза заметил эту искреннюю улыбку и чуть не ослеп. Он был уверен, что оценки у Цзи Шэньюя средние — пустышка есть пустышка, во всем.
Когда все разошлись, в гостиной осталась только семья Дин Ханьбая. Цзян Шулю ела изюм, Дин Яньшоу смотрел прогноз погоды.
— Пап, — вспомнил Дин Ханьбай, — правда, что Цзи Шэньюй — внебрачный сын мастера Цзи?
Дин Яньшоу не стал скрывать:
— Да. В день похорон его выставила жена Фансюя.
Дин Ханьбай, движимый любопытством, ехидно усмехнулся:
— И что, наследство не поделили?
— Поделили. Те самые три ящика, — сказал Дин Яньшоу. — Фансюй уже давно не работал, все эти годы занимался антиквариатом. Когда заболел, Шэньюй ухаживал за ним, а жена Фансюя всё вымела, как только тот испустил дух. Шэньюй забрал книги, а материалы он копил сам.
Дин Ханьбай добавил:
— Еще платиновые серьги с нефритом.
Дин Яньшоу их не видел:
— Подделка, наверное. Настоящие она бы не дала вынести.
— Невозможно, это натуральный нефрит! — Дин Ханьбай вскочил. Даже если Цзи Шэньюй его обманывал, он-то не слепой. Да и зачем так трястись над подделкой? Он поспешил во внутренний двор и столкнулся с Цзян Тинэнем.
— Старший брат, я к тебе. — Цзян Тинэнь сжал кулаки. — Хочу в машинный зал, отполировать кое-что.
Дин Ханьбай повел его в южный дом, мельком взглянув на дверь спальни Цзи Шэньюя — там горел свет.
— Что-то вырезал? — Он вошел в машинный зал и жестом велел Цзян Тинэню показать работу. — Дай посмотрю.
Цзян Тинэнь разжал ладонь. Зная, что Дин Ханьбай недолюбливает Цзи Шэньюя, он ответил уклончиво:
— Вырезал тётушку.
Дин Ханьбай взял фигурку:
— Ты вырезал?
— Ну да, я... — Цзян Тинэнь забегал глазами, не желая признаваться. — Съел мороженое, стало так хорошо, что рука сама потянулась, я и сам не ожидал.
Дин Ханьбай спросил:
— А сейчас, вдохновение еще есть?
http://bllate.org/book/19144/1880230
Готово:
