Семья Поля продолжала жить.
Чувство вины? Ничуть.
Это была та самая показная сентиментальность, которая присуща лишь богачам, роскошь, которую могли позволить себе лишь господа и дамы, рассуждающие о совести перед камином.
Для бедняка просто выжить — уже милость, что уж говорить о рабах.
Но как идти дальше? Поль по-прежнему чувствовал растерянность.
Он стоял во дворе, глядя на серебристые заросли кустарника в Пепельных Пустошах, на те самые неведомые ягоды, что тихо раскачивались на ветру.
Поль жаждал наставлений Гидодоры, но в то же время прекрасно понимал: путь лишь тогда станет твоим, когда пройдешь его сам.
Однако семена, подаренные странствующим торговцем, оказались на редкость живучими.
Эти странные штуковины — сероватые, сморщенные, похожие на мусор, случайно выметенный из какого-то заброшенного сада — после посадки действительно проросли.
Лэанна посадила их на самом бедном пологом участке земли к востоку от дома, изначально ни на что не надеясь, просто думая, что раз уж на этой земле всё равно ничего не растет, почему бы не попытаться.
В итоге два месяца спустя кустарник вымахал ей по пояс, листья его отличались мясистостью и отливали нееблистым серебристым сиянием, а ягоды на них уродились темно-фиолетовыми и теперь гроздьями свисали с ветвей.
Как называется это растение, сам странствующий торговц не знал.
Он лишь говорил, что привез его с Востока, тамошние люди называют его мацзяо, а еще что-то про тысячи ли позади и преодоленные горные хребты.
Поль особо не слушал — он повидал слишком много странствующих торговцев, чьи языки пьянили сильнее вина из Сладкого Ключа, и если из десяти сказанных ими слов хотя бы два оказывались правдой, это уже можно было считать великим благословением.
Но ягоды были настоящими, эти тяжеленькие темно-фиолетовые крупицы, ощущавшие весом на ладони, были самыми настоящими.
Они попробовали первую ягоду.
Лэанна откусила крошечный кусочек, после чего всё ее лицо сморщилось, словно ее кто-то ударил.
У нее онемели губы, онемел язык, онемел весь рот, онемел настолько, что она не могла произнести ни слова, лишь широко открыв рот и вытаращив глаза.
Поль испугался, решив, что это яд. Но примерно через четверть часа онемение стало постепенно спадать, и у самого корня языка разлился странный аромат, словно в горле распустился какой-то цветок.
Позже, когда они были в Сладком Ключе, один проезжий управляющий торговым караваном узнал это растение. Это был старик с юга, с седыми волосами и красным носом — с первого взгляда было ясно, что он заядлый пьяница.
Когда он увидел эти ягоды, его глаза засияли так, будто он узрел золото.
Это мацзяо, с Востока, за один цзинь можно выручить целую золотую монету. Он раздавил одну ягоду пальцами, понюхал ее, а затем кивнул с таким видом знатока, словно оценивал редчайшее сокровище.
Вам повезло. В Розлоране богатые господа почитают эту штуку за драгоценность, бросают пару зерен при тушении мяса, получается и остро-пряно, и ароматно, от одного котла вкуса на два хватит.
Одна золотая монета.
Эта цифра несколько раз крутилась в голове Поля. Сам он в своей жизни еще ни разу не держал в руках даже медной монеты, что уж говорить о золоте?
Поль присел перед кустом, глядя на маленькие темно-фиолетовые плоды, и не мог разобрать, что у него на душе...
Не успел он додумать эту мысль, как услышал голос Лэанны.
Поль! Иди сюда, скорее!
Голос был тонким, как игла, вонзившаяся в уши. В два счета Поль бросился в дом.
Лэанна стояла у кровати Эльзы, бледная как бумага. Ее руки были судорожно переплетены, губы слегка дрожали, а у самой не было сил даже повернуться.
Эльза все еще спала — или делала вид, что спит.
Она свернулась калачиком под одеялом, личиком к стене, дыша ровно и спокойно, словно ей снился долгий сон. Одеяло немного сбилось в сторону, обнажая ее худую спинку, которая поднималась и опускалась в такт дыханию так безмятежно, будто ничего не произошло.
Но на циновке под девочкой остались три обугленных следа.
Первый — под самым плечом, размером с ладонь, с обгоревшими желтоватыми краями и угольно-черной серединкой, словно по нему медленно прошлись раскаленным железом. Стебли травы на циновке обуглились и закручивались, а в некоторых местах рассыпались в пыль, которая осыпалась от малейшего касания пальцев.
Второй след находился на уровне пояса: он был меньше первого, но прожегся гораздо глубже.
Стебли травы не просто скрутились, они сплавились — эти тонкие травянистые нити слиплись между собой, превратившись в блестящую черную корку, похожую на застывшие следы чего-то жидкого.
Третий след устроился у самых ног: самый крошечный, размером всего с кулак, но прожженный насквозь.
Под циновкой лежал слой сухой травы, и она тоже выгорела, оставив лишь щепотку пепла, в котором тлели крошечные темно-красные искры, то вспыхивая, то затухая, словно в глубине пепла кто-то дышал.
Руки Лэанны дрожали.
Вчера вечером... вчера вечером, когда я укрывала ее, этого еще не было. Я заглядывала к ней, когда она уже спала, одеяло было заправлено как надо, и циновка была цела...
Она просыпалась?
Нет.
Лэанна яростно мотнула головой, словно пытаясь вытряхнуть что-то из головы.
Она все время спала. Ночью я заглядывала к ней, она спала очень крепко, я звала ее, но она не проснулась.
Поль присел на корточки и приложил руку ко лбу Эльзы.
Горячо.
Но дыхание Эльзы было ровным, лицо — совершенно нормальным, пожалуй, даже более румяным, чем обычно.
Она свернулась калачиком под одеялом, уголки ее губ чуть приподнялись, будто ей снился прекрасный сон — вероятно, во сне были сладости, бабочки и неуклюжие травяные кузнечики, которых плел ей брат.
Может быть... может быть, это мстительный дух Карлсона? Я слышала от старых шахтеров, что те, кто погиб насильственной смертью, возвращаются, чтобы мстить... Не позвать ли служителей Культа Чисто-Белого...
Нет.
Поль прервал ее.
Не потому, что он знал ответ, а потому, что не мог позволить Лэанне договорить. Стоит некоторым словам слететь с языка, как они тут же пустят корни в ночи и взрастят то, на что совсем не хочется смотреть.
Он расстегнул воротник платья Эльзы.
У основания шеи, аккурат посредине ключиц, красовался цветок. Цветок лотоса.
Он пробивался изнутри, словно под кожей что-то давало ростки, выпускало ветви и распускалось. Лепестки раскрывались слой за слоем, и самый внешний слой уже почти полностью развернулся — края каждого лепестка слегка светились, и этот свет исходил изнутри.
Что... это?
Поль опустился на колени у кровати, глядя на этот цветок, наблюдая, как он тихо, медленно и необратимо распускается прямо у него на глазах.
Он знал, что это такое.
Огонь в огне.
Это был дар богов.
Лэанна, послушай меня.
Что ты хочешь сказать?
Это не мстительный дух, не проклятие и не нечисть. Это... то, что дал ей тот бог.
Что именно?
Магия.
Когда это слово сорвалось с губ Поля, в комнате на мгновение воцарилась тишина.
Дольф прекратил чистить топор и поднял взгляд на Поля. В его руке все еще была зажата та маслянистая тряпка, а запекшаяся кровь на лезвии так и не была стерта до конца — черная, засохшая, она счищалась словно слой лака.
Лицо Лэанны побелело еще сильнее.
Магия... ты хочешь сказать, что она превратится в...
Она ни в кого не превратится. Она все та же Эльза, наша дочь. Просто в ней... прибавилось кое-чего.
Но...
Никаких но. Все, что ты перечислила, я уже обдумал. Что скажут люди на улице, как они будут смотреть на это, как поступят — мы не в силах контролировать. Мы не можем бояться ее, бегать от нее или... отдавать кому-то другому лишь потому, что в ней появилось то, чего мы не понимаем.
Слезы Лэанны покатились из глаз, одна за другой срываясь с ресниц и стекая по щекам.
Я не собиралась...
Я знаю, что не собиралась.
Поль протянул руку и привлек Лэанну к себе.
Но ты только что сказала, что хочешь позвать людей из Культа Чисто-Белого, чтобы изгнать духов. Ты думала о том, что они сделают, если придут и увидят этот цветок у нее на груди?
Лэанна замолчала.
Они заберут ее туда, где мы ее не найдем, а потом заявят нам, что на то была воля божья и что все это ради ее же блага. И после этого мы больше никогда ее не увидим.
Лэанна закрыла рот руками.
В этот момент у порога уже стоял Лорен.
Неизвестно, когда именно он пришел — возможно, находился здесь все время, просто в руке он по-прежнему сжимал старый молитвенник, другую священную книгу Культа Чисто-Белого, которую он добыл у странствующего торговца.
И хотя страницы пожелтели, края закручивались, а золотое тиснение на обложке давно стерлось, оставив лишь смутную вмятину, в ней все еще угадывались очертания солнца.
Он стоял в тени дверного косяка: половина его лица была скрыта полумраком, а вторая освещалась светом из окна.
Отец прав, нельзя позволять чужакам узнать об этом.
Закончив наконец свои дела, Дольф засунул топор обратно за пояс, поднялся на ноги и подошел к постели.
Он опустил взгляд на Эльзу, затем перевел его на три обугленных следа на циновке.
Эта девчонка еще...
Дольф не был мастером красноречия — когда он служил рыцарем в Снежной стране, его долгом было идти вперед, не раздумывая, а уж после того, как он стал беглым рабом, говорить стало и вовсе не о чем.
Сейчас же, стоя здесь, он внезапно понял, что в его скудном словарном запасе не находится подходящего слова.
Вырастет великим человеком.
А может, и очень опасной.
Все великое — опасно.
Дольф повернул голову и посмотрел на него. В этих глазах, выжженных холодами Снежной страны и прокопченных шахтными забоями, таился очень-очень древний свет.
Огонь тоже опасен. Но зимой без огня люди умирают.
Поль ничего не ответил.
Он аккуратно подоткнул одеяло за углом кровати Эльзы и обернулся к Лорену.
Лорен, сколько добра вы принесли в прошлый раз из подземного святилища?
Лорен никак не ожидал, что отец задаст этот вопрос именно сейчас — только что ведь толковали о цветке на груди Эльзы, о Культе Чисто-Белого, о тех жрецах, которые, возможно, никогда и не появятся, а разговор вдруг резко свернул на сокровища из катакомб.
Но расспрашивать он не стал: дети бедняков не привыкли допытываться до решений взрослых, они привыкли лишь исполнять их.
Лорен подошел к углу комнаты, присел на корточки и извлек из-под расшатанной напольной плитки мешковину.
Эту плитку они обнаружили еще тогда, когда только въехали сюда: при постройке дома фундамент не выровняли, и один кирпич постоянно шатался, как на него ни дави.
Лэанна считала его помехой и собиралась замазать глиной, но Поль велел оставить — мол, еще пригодится.
Теперь этот схрон сослужил службу, превратившись в тайник, который не смог бы обнаружить ни один вор.
Мешочек оказался небольшим, но увесистым, Лорен с трудом поднял его обеими руками.
Он положил ношу на стол и развязал завязки:
Содержимое вывалилось на грубую столешницу, издав глухие разнообразные звуки.
Там было с десяток золотых монет, разного размера и формы.
И еще несколько драгоценных камней.
Они ссыпались рядом с золотом, звеня куда звоньше монет:
Дзынь, дзынь, дзынь.
http://bllate.org/book/19072/1873330
Готово: