Когда Карлсон вошел в таверну «Пьяная лошадь-мул», все только и делали, что обсуждали ту падавшую звезду, подземный дворец и людей из Церкви Чисто-Белого.
Кто-то говорил, что это небесная кара, кто-то — что сокровище, а нашлись и те, кто утверждал, будто настал конец света.
Карлсон не присоединился ни к чьим спорам.
Он дошел до самого дальнего места у стойки и сел, а Старый Барли налил ему выпить.
Карлсон осушил бокал единым глотком, с грохотом поставил его на стол и бросил:
— Ещё по одной.
Старый Барли налил снова.
Карлсон не спешил пить. Он уставился на вино в бокале: на поверхности плавали какие-то мелкие соринки, в свете свечи напоминая крошечных планктонных существ.
Он ждал. Ждал подходящего человека, а вот чего на Земле Потерянных было в избытке, так это людей для такой работы.
Дверь таверна снова отворилась, и в помещение ввалилось множество народу.
Особое внимание привлекали трое.
С одной стороны, у барной стойки примостились двое мужчин.
Один — худой и долговязый, со шрамом, тянущимся от левой брови до правого угла рта и разделяющим нос на две асимметричные половины.
Другой — коренастый и крепкий, с шеей толще головы и мозолистыми, до блеска стертыми суставами пальцев, словно он всю жизнь не выпускал из рук рукоять клинка.
С другой стороны, в самом углу сидел человек, закутанный в серо-коричневое пальто. Перед ним стоял нетронутый бокал, поверхность которого уже покрылась тонким слоем пыли, словно замерзший пруд.
Карлсон заказал еще рюмашку ржаного.
А когда Григорий подвинул её ближе, его палец трижды легко постучал по краю бокала.
Это был их условный знак: заказчик прибыл.
Карлсон не стал торопиться.
Сначала он отпил полбокала, наслаждаясь затхлым бочковым духом, и лишь потом повернулся и взглянул на тощего долговязого со шрамом.
— Приятель, откуда путь держишь?
— С юга.
— Зачем в Сладкий Ключ пожаловал?
— Работу ищу.
Карлсон кивнул. Он залпом допил остатки в бокале, а затем перевернул его на барной стойке дном вверх.
Это означало: пустые разговоры окончены, дальше идет дело.
Перевернутый бокал оставил на стойке влажный круг, края которого медленно расплывались, напоминая разрастающуюся карту.
— У меня есть дело. Нужны трое.
Шрамолицый посмотрел на своего коренастого напарника, а затем перевел взгляд на фигуру в серо-коричневом пальто в углу.
— Нас только двое, — произнес он.
Человек в серо-коричневом пальто шевельнулся. Из-под полантина показалась мертвенно-бледная, изящная рука и отодвинула нетронутый бокал в сторону.
У незнакомца были тонкие длинные пальцы, а на среднем красовалось черное железное кольцо.
— Я буду третьей, — раздался женский голос.
Тут она слегка приподняла голову, и из-под полей шляпы показались резкая линия подлородка и тонкие губы, накрашенные чем-то темным.
Карлсон бросил на нее мимолетный взгляд — ровно на секунду, — после чего снова посмотрел на Шрамолицого.
Он знал таких людей: это были головорезы из Братства в Стотысячных Пустых Болотах — стоило им взяться за дело, они шли до конца.
Губы они мазали вовсе не помадой, а трупным жиром погибших братьев — в знак соблюдения некоего мрачного обета.
Шрамолицый обменялся взглядом с подельником и в конце концов кивнул, соглашаясь на участие женщины.
— Дело в Пепельных Пустошах.
Выражение лица Шрамолицого изменилось.
Нет, дело было не в страхе — скорее, в профессиональной настороженности. Он опустил бокал и повернулся к Карлсону лицом к лицу.
— Тот северянин из вольных людей, что обосновался в Пепельных Пустошах?
— Знаешь его?
— Слухи о нем гремят повсюду, я как раз по дороге слышал. Говорят, ту землю охраняет громила... Сказывают, раньше он был рыцарем из Снежной страны, пусть и самым обычным.
— Довольно.
Карлсон взмахом руки прервал его, чувствуя, как у него снова зачесалось потерянное ухо.
— Ты хочешь, чтобы мы управились с этим громилой? — спросил Шрамолицый.
— Нет. Вам не придется сражаться ни с кем из них.
Шрамолицый озадаченно нахмурился.
— Чего же ты от нас хочешь?
— Помогите мне убить четверых: Поля Отависа, его жену Лэанну, двух сыновей Лорена и дочь Эльзу.
Шрамолицый молчал, ожидая продолжения.
— А этого громилу — Дольфа Дехилрса — можете не трогать. Я сумею выманить его.
— Каким образом?
— Звездопадом разворотило подземный дворец, и оттуда поперла всякая нечисть. По правилам, при возникновении таких аномалий на окраинах рудника надзиратель обязан лично вести людей на разведку и дозор. Под этим предлогом я и выманю Дольфа Дехилрса. Пусть он и свободный человек, но в округе Андермод действуют строгие порядки: участие в дозоре — долг каждого взрослого мужчины, и у него не будет причин отказаться.
Произнося это, Карлсон мысленно прокрутил в голове каждый шаг.
Дольф был выходцем из Снежной страны, а тамошние люди превыше всего ставили правила — это было наследие их растоптанной родины, их последний остов.
Уроженцы Снежной страны могли стерпеть голод, стужу и боль, но не разрушение законов. Ибо правила служили им единственной броней; без них у них не оставалось ничего.
Правила для того и существовали — вовсе не для того, чтобы сдерживать всех подряд, а чтобы держать в узде тех, кто привык им следовать.
А те, кто плевал на правила, давно оказывались за их бортом.
— Как только он уйдет, отправляйтесь прямиком туда.
Карлсон провел пальцем линию по барной стойке, словно змея проползла по песку. — У деревянной хижины семьи Поль нет заднего окна, только одна задняя дверь.
В тишине что-то зрело, расползаясь, подобно плесени по темным углам.
— Слыхал я, гиблые это места.
В голосе Шрамолицого прозвучало странное колебание.
— Все эти слухи распускает тот самый громила.
Лжецовый голос Карлсона источал легкое раздражение, что, впрочем, лишь добавляло ему убедительности.
— Ты уверен?
— Абсолютно.
Шрамолицый помолчал еще немного, переводя взгляд то на коренастого напарника, то на женщину в сером пальто в углу.
Та никак не реагировала — казалось, даже грудь ее при дыхании не вздымалась.
— Цена?
Карлсон ухмыльнулся, вытащил из кармана холщовый мешочек и бросил его на стойку.
Шрамолицый нетерпеливо развязал тесемки, обнажая содержимое: настоящие серебряные монеты чистейшей пробы, отливающие в тусклом свете мягким белым блеском.
— Это задаток. После того как всё будет сделано, получите столько же.
Шрамолицый подцепил одну монету большим и указательным пальцами, поднес к самому лицу, разглядывая, а затем надкусил.
— Подлинные. — В его голосе прозвучало едва уловимое удовлетворение.
— Послезавтра вечером, как зайдет луна.
Шрамолицый поднялся и направился к выходу, коренастый подручный неотступно следовал за ним.
Женщина в сером пальто встала последней.
Когда она поднялась, Карлсон только сейчас заметил, какой она была высокой — пожалуй, на полголовы выше Шрамолицого.
Проходя мимо Карлсона, она на секунду замерла.
Цвет ее глаз был странным, в полумраке таверны толком и не разберешь — то ли серые, то ли зеленые, а посередине пролегал узор потемнее, напоминающий трещины на льду.
— Этот громила точно не появится?
— Точно.
Женщина кивнула и зашагала к выходу.
Дверь за спиной троих захлопнулась, впустив порыв холодного ветра, от которого пламя свечи на стойке затрепетало.
Огонек согнулся под напором, на мгновение вытянув тени всех присутствующих в длинные силуэты, а затем выпрямился, возвращаясь в прежнее положение.
Григорий молчал от начала и до конца.
Он взял чистый бокал, налил Карлсону выпить и пододвинул ближе.
— Эти люди — не добрые соседи, — голос Григория звучал так тихо, будто он говорил сам с собой.
— Я знаю.
— У той бабы... кольцо на руке. Это метка Братства. Убийцы из секты в Стотысячных Пустых Болотах никогда не отступают, раз взявшись за дело. У них свои порядки, похлеще шахтэрских. Но...
— Но что?
Григорий покачал головой.
Он взял тряпку и принялся усердно стирать тот самый влажный круг на барной стойке.
Круг уже высох, оставив лишь еле заметный контур, но бартер тер на совесть, словно пытаясь стереть заодно что-то невидимое.
Вернувшись на рудник, Карлсон не стал заходить в свою хижину.
Он свернул в сторону и направился к ряду ветхих лачуг на окраине разработки.
Бараки жались к западному краю рудника, у брошенных отвалов пустой породы, и когда ветер дул с Горы Хэйлун, всю зловонную гарь сносило аккурат туда.
Там ютились старые рудокопы — те, кто уже не мог махать кайлом и кому больше некуда было податься, сбившись в угол рудника, как куча отсеянного ситом мусора в ожидании отправки в общую печь.
Лачуга Старого Томаса стояла с самого краю, изнутри сочился тусклый огонек масляной лампы.
Когда Карлсон отворил дверь и вошел, Старый Томас как раз лежал на постели.
Хибарка оказалась крошечной, кровать занимала добрую ее половину, оставляя свободным пятачок лишь для одного человека.
На стене висел старый ватник, на полу стояла эмалированная кружка с остывшей водой, поверху которой плавала пленка пыли.
Завидев гостя, Старый Томас судорожно сглотнул, и в его единственном глазу мелькнул ужас.
Страх этот возник не вдруг, он накатывал волнами, словно вода, прорывающая плотину: сначала удивление, затем узнавание, следом память и лишь в самом конце — паника.
Он попытался приподняться, но тело не слушалось, и от малейшего движения старик тихо задохнулся от пронзительной боли.
— Карлсон... зачем ты пришел?
Карлсон присел на корточки у кровати, глядя на старого рудокопа разменятого на седьмой десяток.
— Старый Томас, а помнишь, что ты болтал намедни на рудничном пустыре?
Старый Томас затрясся.
Ногти на его исковерканных пальцах поломались, какие-то сошли наполовину, а иные и вовсе отпали, обнажая розовую сырую плоть, а сами пальцы скрючились, походя на корни сухих деревьев.
Он, конечно, помнил. Но прежде чем старик успел что-либо вымолвить, пальцы Карлсона уже сомкнулись на его горле.
Единственный глаз Старого Томаса вылез из орбиты, из горла вырвалось лишь сдавленное сипение.
Он вцепился в запястье Карлсона, но силы в его руках было не больше, чем у ползающего муравья.
В его глазу паника медленно уступала место чему-то иному.
То не был гнев или ненависть — то было облегчение. Словно он наконец дождался того, о чем давно знал: этот час придет.
Проработав на руднике сорок лет, Старый Томас повидал немало смертей и понимал, что расплата неизбежна.
С того самого мига, как он открыл рот перед толпой, Томас всё уже понимал.
Не следовало ему совать нос куда не просят, не стоило перечить Карлсону на глазах у честного народа, но он всё равно сказал.
— Не надо было тебе лезть не в свое дело. И уж тем более не стоило перечить мне при всех. Сам ведь знаешь: больше всего на свете я не выношу, когда мне перечат.
Пальцы сжались сильнее, и хватка рук Старого Томаса стала слабеть.
Его единственный глаз все еще был открыт, но свет в нем медленно угасал.
Последнее, что отразилось в этом глазу, — дрожащий язычок масляной лампы и лицо Карлсона.
Пламя дернулось в последний раз, замерло, а затем погасло.
Карлсон разжал пальцы, поднялся на ноги и вышел на улицу.
А ветер все дул и дул.
http://bllate.org/book/19072/1873327
Готово: