Глава 5
Ввалившись в церковь, японские солдаты тут же заметили Линь Сюя, стоявшего у входа в молельню. Они разом вскинули винтовки, готовые изрешетить его на месте. В панике Линь Сюй выкрикнул по-японски:
— Стойте!
С трудом сохраняя внешнее хладнокровие, он медленно отступил от двери. Линь Сюй прекрасно понимал: начни солдаты палить, тонкие полые перегородки молельни не защитят тех двоих, что укрылись внутри. Ради спасения несчастных нужно было увести врагов за собой. Пядь за пядью он смещался к церковной кафедре. Услышав безупречный японский выговор — редчайший случай среди местных прихвостней, едва способных коверкать чужие слова, — солдаты замешкались. Но стоило им открыть рот, чтобы допросить незнакомца, как с улицы донесся дикий, торжествующий хохот их сослуживцев, перекрываемый отчаянными криками.
Из нестройного гула Линь Сюй уловил лишь обрывки фраз, но и этого хватило, чтобы понять: мародеры наткнулись на тайник богатого дома и теперь спешно делили добычу. Нажива мгновенно затмила для карателей всякий интерес к подозрительному китайцу, и они, шумно переговариваясь, бросились вон. Линь Сюй наконец смог перевести дух. Не теряя ни секунды, он шагнул обратно к молельне, но не успел даже коснуться двери, как та распахнулась. Навстречу ему с обломком самурайского меча наперевес вылетел тот самый раненый громила:
— Получай, японская тварь!
Линь Сюй, будучи военным врачом, прошел базовую боевую подготовку. Ловко увернувшись от неумелого замаха, он заставил нападавшего потерять равновесие. Громила с глухим стоном рухнул на пол — тяжелая рана лишила его последних сил, не позволяя даже подняться самостоятельно. Линь Сюй потянулся было на помощь, но в этот момент из темноты выскочила женщина, замахнувшись увесистой дубиной прямо ему в голову. Врач едва успел закрыться предплечьем и перехватить ее запястье:
— Стойте! Я не японец! Свой я, китаец!
Громила, тяжело дыша на полу, сплюнул кровью:
— Хрена ли ты тогда лопочешь по-ихнему, раз свой?!
Нахмурившись, Линь Сюй вспомнил о военном пропуске с фотографией, лежавшем во внутреннем кармане. Он поспешно вытащил документ и протянул незнакомцам. Те долго всматривались в гербовые печати и снимок, прежде чем окончательно опустить оружие. Изнуренный борьбой бедолага без сил повалился на бок, шумно хватая ртом воздух. Заметив, что от резких движений рана мужчины открылась и закровоточила с новой силой, женщина с отчаянным криком бросилась к нему:
— Брат Хуцзы!
Лоб раненого покрылся крупным холодным потом, лицо приобрело мертвенно-серый оттенок. Линь Сюй спешно открыл походную аптечку, доставая стерильные бинты. Как врач он прекрасно понимал: с таким тяжелым грузом шансы выбраться из охваченного резней города стремились к нулю. И все же, глядя на захлебывающуюся слезами женщину, он лишь стиснул зубы и принялся туго накладывать повязку. Громила судорожно глотал воздух, пока Линь Сюй затягивал узлы. Вытерев пот со лба, врач негромко произнес:
— Нельзя здесь оставаться. Место приметное, если японцы вернутся — нам конец. Я помогу вам выбраться из Нанкина, а дальше бегите в сторону Шанхая. Там безопаснее.
Женщина, не переставая тихо всхлипывать, даже не взглянула на него. Зато раненый едва заметно кивнул. Навалив обмякшее тело гиганта себе на плечи, Линь Сюй и его спутница медленно потащили его к выходу.
Но стоило им приблизиться к дверям, как путь преградили те самые мародеры. Их руки были забиты награбленным: из карманов сыпались серебряные монеты, в пальцах поблескивали ювелирные украшения. Столкнувшись нос к носу с беглецами, солдаты попытались вскинуть оружие, но мешающее барахло не давало прицелиться. Поднялся невообразимый гвалт. Пользуясь заминкой, Линь Сюй рванул раненого в сторону черного хода. Секунду спустя за спиной оглушительно затрещали выстрелы, и пули с визгом впились в кирпичную кладку.
Останавливаться было нельзя — смерть настигла бы мгновенно. Линь Сюй и женщина волокли за собой обмякшего великана, который уже хрипел, словно загнанный зверь. Сзади гремело так, будто рвались праздничные хлопушки. Каждый следующий выстрел мог оказаться роковым, но жадность карателей сыграла беглецам на руку: судорожно сжимая награбленное золото, японцы стреляли вслепую, не в силах прицелиться.
Троица наугад пробиралась в сторону реки Циньхуай. Линь Сюй понятия не имел, удастся ли им выжить. Внезапно раненый мертвой хваткой вцепился в его рукав. Одержимый единственным желанием оторваться от преследователей, врач попытался высвободиться, раздраженно выкрикнув:
— Что еще?!
Громила, уже теряя сознание, слабо указал пальцем в сторону сваленных неподалеку стогов сена:
— Туда...
Укрытие было ненадежным, но выбирать не приходилось. Женщина первой сориентировалась и буквально втащила своего спутника в пахучую солому. Зарывшись поглубже, все трое замерли, затаив дыхание. Японцы, потеряв след, недовольно залопотали. Один из них гаркнул, призывая бросить погоню и вернуться к дележке серебра, и стая двуногих шакалов послушно двинулась обратно к церкви.
Только когда шаги мародеров затихли вдали, Линь Сюй позволил себе закрыть глаза и шумно выдохнуть. В этот момент громила зашелся в глухом, клокочущем кашле, захлебываясь темной кровью. Врачебный опыт подсказывал Линь Сюю: парень не жилец. Волочь его дальше бессмысленно, но бросить умирающего на произвол судьбы не позволяла совесть, да и спутница его никогда на это не пойдет. Женщина бережно похлопала раненого по спине, помогая откашляться. С трудом вернув подобие дыхания, мужчина уставился затуманенным взором в серое зимнее небо. Дрожащими руками он нащупал у себя на груди сверток, завернутый в плотную промасленную бумагу, и сунул его Линь Сюю.
Линь Сюй в замешательстве потянулся к свертку, но женщина вдруг резко перехватила руку раненого:
— Не смей! Не отдавай! — в панике закричала она.
Линь Сюй мгновенно зажал ей рот ладонью и прислушался, выжидая, не привлек ли крик солдат. Убедившись, что все тихо, он убрал руку и хмуро спросил:
— Да что это за чертовщина?
Громила уже угасал. Его лицо исказилось в предсмертной судороге, и он сквозь силу выдавил хриплые, прерывистые слова:
— Семь... Договор Семерых... Забирай... Главное — не дай... не дай Ему поймать себя...
Понять этот бред было невозможно. Понимая, что времени на споры нет, а оставаться у дороги — верная смерть, Линь Сюй не стал брать сверток. Вместо этого он подхватил умирающего под мышку:
— Хватит болтать. Нужно уходить.
Шатаясь под весом раненого, они углубились в заснеженную лесную чащу. Вскоре женщина, видя, что Хуцзы уже едва волочит ноги, взмолилась:
— Пожалуйста, давай передохнем... Брат Хуцзы совсем ослаб... Он больше не сделает ни шагу.
Линь Сюй, прикрыв ладонью глаза от колючего зимнего ветра, покачал головой:
— Нельзя. Надо уйти глубже. На дворе глухая зима, без костра ночью мы все окоченеем. А разведем огонь близко к дороге — вызовем патруль. Придется потерпеть. Брат Хуцзы, продержишься еще немного?
Но тот лишь бессмысленно кивал, окончательно впадая в забытье. Судьба смилостивилась над ними: в глубине леса они наткнулись на заброшенный рыбацкий навес — покосившийся остов, наспех покрытый пожухлым камышом. Охапки соломы внутри были занесены снегом, но лучшего убежища в зимней тайге было не сыскать. Уложив раненого, Линь Сюй велел женщине набрать сухостоя для костра, а сам принялся осматривать рану. Опасения подтвердились: воспаление переросло в гангрену, лоб Хуцзы пылал. С таким сильным жаром парень вряд ли дотянул бы до рассвета.
Опасаясь отходить далеко, спутница набрала охапку хвороста неподалеку. Линь Сюй использовал окровавленные бинты как растопку и вскоре развел небольшой костер:
— Рана слишком глубокая, — тихо сказал он, глядя на пляшущие языки пламени. — Будь у меня под рукой антибиотики, я бы его вытащил. Сейчас я бессилен. Говори с ним, не давай ему уснуть. Так он протянет дольше.
Взгляд женщины потух; она и сама прекрасно понимала, что надежды нет. Эта тихая покорность судьбе полоснула врача по сердцу. Не выдержав ее немого отчаяния, он поднялся, намереваясь принести еще дров, но едва успел выпрямиться, как Хуцзы мертвой хваткой вцепился в его обшлаг. Сила в его пальцах была просто нечеловеческой. Линь Сюй обернулся и оторопел: лицо умирающего налилось багровой кровью, а белки глаз стали пугающе красными.
С неожиданной мощью он рванул врача к себе и снова сунул ему злосчастный сверток:
— Держи! Забирай, кому говорю!
Женщина попыталась вмешаться, но Хуцзы зарычал, словно разъяренный медведь. Болезнь будто отступила, уступив место безумной, противоестественной энергии. Он приподнялся на локтях, буравя Линь Сюя налитыми кровью глазами:
— Слышь, браток... Я покойник, это я понимаю. Но души моих братьев теперь на тебе! Обещай, что поможешь. Сделай это, и я на том свете за тебя молиться буду. Век не забуду, в следующей жизни долг верну!
Линь Сюй поколебался, но все же взял промасленный сверток. Тот оказался неожиданно увесистым. Но стоило пальцам коснуться бумаги, как ледяной холод, пробирающий до костей, мгновенно пронзил его тело. Одновременно с этим возникло жуткое ощущение постороннего взгляда со спины, будто кто-то невидимый пристально следил за каждым их движением.
Врач инстинктивно попытался вернуть сверток, но Хуцзы намертво сжал его ладонь. Притянув Линь Сюя к себе, он шумно выдохнул кровавую пену. Только сейчас врач осознал пугающую перемену: лоб больного только что горел в лихорадке, но его пальцы стали ледяными, словно их только что вытащили из проруби.
От них исходил странный, едва уловимый запах тлена. Ранее, во время погони, адреналин не позволял Линь Сюю замечать мелочи, но теперь, при тусклом свете костра, он наконец разглядел их одежду. Изорванная, покрытая грязью и кровью, она тем не менее имела характерный покрой... Это были траурные саваны, в которые облачают покойников перед уложением в гроб. Обувь, кушаки и даже шерстяные носки на их ногах были ядовито-красного цвета. Разум врача отказывался верить глазам. Зачем живым людям носить облачение мертвецов?
Хватка Хуцзы становилась все жестче, а кожа — холоднее с каждой секундой. Цуйнян, съежившись в углу навеса, испуганно озиралась по сторонам и судорожно шептала:
— Опять... Оно опять близко...
Тщетно пытаясь высвободить руку из ледяного капкана, Линь Сюй услышал хриплый шепот умирающего:
— Спаси парней... Цуйнян все расскажет. Мне конец. Цуйнян, ты знаешь, что делать.
Женщина покорно кивнула, глотая слезы. В ее взгляде на врача сквозь жалость проступила глубокая обреченность.
— Да что в этом свертке?! — вскричал Линь Сюй.
Но Хуцзы уже не слышал. Его стекленеющий взор был устремлен мимо врача, куда-то в темноту за его спиной. Линь Сюй резко обернулся. По верхушкам деревьев пронесся резкий порыв ледяного ветра, донесший из чащи тоскливый, ни на что не похожий вой неведомого зверя.
Когда он повернулся обратно, Хуцзы уже застыл. На его посиневшем лице заиграла жуткая, неестественная ухмылка, больше похожая на лисий оскал. При виде этого застывшего выражения Цуйнян вскрикнула от ужаса. Дрожа всем телом, она все же набралась смелости и поднесла палец к губам покойного. В ту же секунду она отдернула руку, словно от удара током.
Захлебываясь слезами, Цуйнян запричитала над телом, но тут же принялась лихорадочно стягивать с него верхнее одеяние. Линь Сюй потянулся было развязать тесемки свертка, но женщина резко ударила его по рукам:
— С ума сошел?! Не смей открывать его ночью! Оно почует нас! Жить надоело?
— Да кто — оно? Кто нас найдет? — недоумевал врач.
Цуйнян безумным взглядом скользнула по перекошенному лицу мертвеца, а затем испуганно уставилась в обступившую их тьму:
— Быстрее, помоги мне снять с него саван! Живее!
Ее панический страх оказался заразительным. Спрятав загадочный сверток во внутренний карман шинели, Линь Сюй принялся помогать ей раздевать труп. Стянув с покойного окровавленный халат, Цуйнян швырнула его врачу:
— Надень! Нам нужно уходить, немедленно!
Линь Сюй окончательно запутался. Поведение этих двоих переходило все границы разумного:
— Кто вы такие вообще? — с нарастающим подозрением спросил он, отступая на шаг.
Цуйнян торопливо поправила растрепанные волосы и горько усмехнулась:
— Смысла скрывать уже нет. Мы — гробокопатели.
— Кто? — Линь Сюй нахмурился, не сразу сообразив, о чем речь.
— Да расхитители гробниц мы, ясно тебе?! — в сердцах выкрикнула она. — Шевелись, времени нет! Брат Хуцзы вот-вот поднимется!
Линь Сюй оцепенел от услышанного, но лихорадочный темп Цуйнян не позволял остановиться. Он помог ей полностью освободить тело от траурных одежд. Женщина выхватила из своего узелка моток прочной пеньковой веревки, быстро перерезала ее пополам обломком меча и протянула кусок врачу:
— Вяжи ему ноги. Стягивай как можно крепче!
Линь Сюй растерянно уставился на веревку. Однако стоило ему взглянуть на труп, как слова застряли у него в горле: кожа на обнаженных руках Хуцзы стремительно темнела, и прямо на глазах из пор начала пробиваться жесткая черная шерсть. Воздух вокруг навеса мгновенно пропитался тяжелым гнилостным смрадом. Хотя Линь Сюй, будучи человеком науки, презирал суеверия, инстинкт самосохранения взял верх. Он упал на колени перед телом и принялся яростно стягивать щиколотки мертвеца мертвым узлом.
http://bllate.org/book/18975/4543382
Готово:
